Поэт Александр Жаров немного сократил срок экспедиции, пожертвовал точностью ради стихотворного размера: вообще-то станция «Северный полюс-1» работала 274 дня, за судьбой героев с азартом следил весь мир.
Иван Папанин, Эрнст Кренкель, Евгений Фёдоров и Пётр Ширшов – незабываемая четвёрка 1937/38‐го. И пятый – пёс Весёлый, первая, но не последняя всемирно известная лайка.
Так будут петь советские дети. Но Весёлого знали не только в СССР – и в Европе, и в Америке школьники рисовали пса-зимовщика. Это не преувеличение, в те годы советская пропаганда действовала изобретательно, страна умела заявить о себе. В наше время подвиг папанинцев, скорее всего, просто остался бы на обочине народного сознания – чай, не телешоу.
Экспедиция Папанина считалась одним из «советских чудес» – и по праву. Многие стремились исследовать Северный полюс – и скандинавы, и американцы, а получилось только у папанинцев. Но это было свершение, как и положено по советским устоям, коллективное. На помощь пришёл технический прогресс, поставленный «на государственные рельсы». Страна располагала самолётами и лётчиками, способными доставить героев на полюс. Водопьянов, первым посадивший самолёт на льдину, – полноправный покоритель полюса. Страна уже располагала ледоколами, которые смогут, когда понадобится, вернуть экспедицию на Большую землю. Добавим политическую волю руководства, для которого покорение Севера было ключевой программой второй половины 30‐х, и пропагандистское мастерство «правдистов», «известинцев», комсомольской печати, сотрудников радио…
К 1937‐му Папанин показал себя надёжным организатором опасных экспедиций, на его счету было несколько зимовок в Арктике. Он сроднился с Севером в середине 20‐х, когда руководил строительством радиостанции в Якутии. Был начальником полярных станций на Земле Франца-Иосифа и на мысе Челюскин – на самой северной точке Евразии.
Иван Дмитриевич гордился, что экспедицию оснастила советская промышленность. На Ленинградском судостроительном заводе им. Каракозова построили специальные нарты, которые весили всего 20 килограммов. Палатку создали на московском заводе «Каучук» из лёгких алюминиевых труб и брезентовых стен, между которыми проложили два слоя гагачьего пуха. Папанин придирчиво проверял и резиновый надувной пол палатки. Надёжен ли? Удобен? Ведь это – дом не на неделю и не на месяц. В песенке Утёсова недаром поётся: «Дрейфовать в далёко море посылает нас страна… Дома будем через год!» Папанин организовал и репетицию дрейфа: в Подмосковье они поставили свою чудесную палатку, открыли консервы. Несколько дней привыкали друг к дружке и к брезентовому дому. Испытание прошло благополучно: кошка между друзьями не пробежала, а командирские полномочия Папанина никто сомнениям не подвергал.
Папанинцы работали почти как в космосе: в замкнутом пространстве, в постоянной опасности. Каждый шаг был продвижением в неведомое, в загадочное. Этот опыт пригодится космонавтам на орбитальных станциях, в многомесячных экспедициях. Сам Иван Дмитриевич готовился к дрейфу основательно: даже поварскую школу прошёл. К запасам относился рачительно, как и положено опытному путешественнику.
О его находчивости сложены легенды: когда полярникам понадобился спирт, оказалось, что на льдине имеется только коньяк. Целый бочонок отменного коньяку! А как сохранить образцы океанской фауны и флоры без спирта? И Папанин ухитрялся добывать спирт из благородного коньяка – с помощью специально сконструированного самогонного аппарата. Но и коньяку немного оставил – и сохранил его вплоть до победного финала экспедиции. Когда великолепную четвёрку снимали с подтаявшей льдины, Иван Дмитриевич весело угощал товарищей всё тем же коньяком. И в этом тоже проявление характера потомственного моряка, с которым дружили Всеволод Вишневский и Константин Тренёв. Кстати, матрос Швандя из «Любови Яровой» – это молодой Папанин. Тренёв знал, с кого писать неунывающего героя.
За 274 дня опасного дрейфа станция прошла 2000 километров! Это была не просто демонстрация флага на открытом полюсе. Каждый день четвёрка проводила исследования – с целью открыть северный путь для авиации и навигации. Каждый месяц Москва получала отчёты о научной работе.
