Мы, психологи, именно этим и занимаемся все время, переделывая свою историю, перекраивая свое прошлое так, чтобы придать смысл настоящему. Не этим ли мы занимаемся сейчас? Несомненно, другие проделывали то же самое за Толмена (или с Толменом?) таким образом, что я испытываю огромное чувство неловкости. Однако, в духе, как я надеюсь, самого Толмена, я хотел бы познакомить вас с этими новыми оценками, прежде чем решить, чего же они стоят».
Похоже, без ревизионизма в истории никак не обойтись. Если переоценке подвергались такие личности, как Джордж Вашингтон и центральные фигуры Французской революции, то почему бы не проделать то же самое и с Толменом? Подобным ревизионистским подходом к Толмену руководствовался Дональд Кэмпбелл, один из бывших студентов Толмена, а также Дэвид Крантц с соавторами, которые намекают, что в целом Толмен завершил свой творческий путь как довольно второстепенная фигура на подмостках истории психологии (Campbell, 1979; Krantz, 1972; Krantz & Wiggins, 1973). Следует уточнить, что при этом они признают, что теория Толмена оказалась гораздо более верной, чем теории его былых соперников; они также подтверждают, что Толмена очень любили все: и его студенты, и его коллеги, и его друзья, и, коли на то пошло, даже большинство его профессиональных противников. Из всего вышесказанного так и напрашивается вывод, что хватит, мол, с Толмена и того, что он оказался по существу прав и пользовался уважением и горячей любовью (и на том спасибо!).
Однако, как утверждают Кэмпбелл и Крантц, Тол мен был способен (и должен) достичь много большего, поскольку, по их мнению, Толмен не смог оказать значительного влияния потому, что не выполнил того, что они определяют как роль «вождя племени». Процитируем Кэмпбелла:
«В самом начале своего исследования я столкнулся с загадкой, заключавшейся в том, что студенты Толмена почти полностью переставали проводить узнаваемо толменовские эксперименты или использовать в работе толменовские концепции после того, как они покидали университет в Беркли. Наблюдалось совершенно обратное — в книгах, которые посвятили Толмену его ученики (например, Креч и Крэтчфилд, 1948 г.) [то же самое я могу с уверенностью сказать и о себе], совершенно не чувствовалось специфического влияния Толмена. По контрасту с этим, студенты Спенса продолжали преданно использовать парадигму Халла в течение многих лет после того, как они заканчивали университет штата Айова… А вот еще более интересная загадка: почему же студенты Толмена оказались наименее верными своему учителю, если из всех теорий научения, созданных в 1930-е годы, теория Толмена, как мы ясно видим сейчас, была наилучшей?»
Затем Кэмпбелл цитирует выдержки из интервью со студентами всех главных психологов-теоретиков того времени, занимавшихся проблемой научения (это исследование было проведено Крантцем и Уиггинсом в 1973 году). Эти интервью не оставляют никакого сомнения в том, что Толмен и, скажем, Кеннет Спенс (один из основных «конкурентов» Толмена) отличались совершенно различной манерой «самоподачи». Кэмпбелл видит в этом различии между ними ключ к тому, что произошло впоследствии с их студентами. В отличие от Толмена, не сумевшего справиться с ролью «предводителя племени», у Спенса не было проблем с исполнением этой роли. Этот факт может частично объяснить замечательную верность студентов Спенса его теории в течение длительного времени после того, как они заканчивали университетский курс.
До сих пор доказательства, приводимые этими ревизионистами, представлялись вполне убедительными. Несомненно, Халл, Спенс и Скиннер старались внушить своим ученикам верность своим теоретическим позициям и в этих попытках достигали достаточных успехов. Процитирую высказывание одного из студентов Кеннета Спенса: «[Он] старался оградить своих студентов от, как он называл их, «ошибок» других ученых с помощью обширного собственного опыта. Таким образом, на наших занятиях всегда царила интеллектуальная атмосфера «мы против них», и мы так никогда по настоящему и не изучали «их» теории…» (Эта и последующие цитаты взяты из работы Крантца и Уиггинса, 1973.) Другой студент сказал: «Он требовал от своих студентов абсолютного принятия его позиции. На тех, кто не соглашался или спорил с ним, он смотрел с презрением».
