Или возьмем высказывания некоторых бывших студентов Скиннера о своем учителе. Один из них отмечает, что «Одна из уникальных особенностей работы со Скиннером состояла в том, что он давал нам поистине «апостольские» задания (то есть задачи, которые были по плечу только верным апостолам). Необходимо было проделывать горы работы, проводить многочисленные эксперименты, изучать разнообразные переменные показатели и испробовать различные процедуры…» Та же самая тема апостольского, подвижнического труда звучит в воспоминаниях еще одного бывшего студента Скиннера: «Теперь я пришел к взглядам, совершенно отличным от системы взглядов Скиннера. Это произошло со мной под влиянием других людей, других мировоззрений, других идей… [Но, как бы я ни был обязан Скиннеру], мне до сих пор приходится избавляться от его влияния…»
В представлении Скиннера о самом себе, которое он внушал нам, своим студентам, сочетались черты Томаса Альвы Эдисона, Бертрана Рассела и Иисуса Христа. Без сомнения, он вправе претендовать на сходство со всеми этими тремя личностями…
Точны ли эти описания, соответствуют ли они истине? Без сомнения, в них имеются какие-то искажения или преувеличения, возникшие по прошествии лет под воздействием бог знает каких личных факторов. (Был ли точен Платон в своем описании Сократа? Или Аристотель в своих высказываниях о Платоне?) Я беседовал с некоторыми из студентов Спенса. Выяснилось, что некоторые из мнений, высказанных о их бывшем учителе, представляются им ошибочными. Насколько они помнят студенческие дни, проведенные в Айове, Спенс всегда настаивал на том, что его студентам необходимо глубокое понимание альтернативных теорий, особенно теории Толмена.
Какие бы выводы вы ни сделали из этих доводов, возможно, главный смысл заключается не в том, точны или не точны воспоминания о Спенсе; может быть, значение имеет лишь основная направленность, так сказать, общий тон. И в этом смысле не возникает сомнений в том, что Толмен «подавал» себя совершенно иначе, чем Спенс (и, если на то пошло, чем Халл и Скиннер). Потому что я могу поклясться в том, что ничего из сказанного о Спенсе или Скиннере не могло быть сказано студентами Толмена о самом Толмене.
В подтверждение этого я приведу высказывания бывших студентов Тол мена. Один из них сказал следующее:
«В моей библиографии указано 119 публикаций. Одна из них представляет собой мой совместный труд с Толменом и с еще одним аспирантом. Это единственная из моих работ, непосредственно связанная с теорией Тол-мена, но я бы сказал, что во всех моих произведениях и исследовательской деятельности присутствует влияние систематического научного подхода Толмена, а еще более — его личности».
Вот еще одно высказывание:
«Он хотел, чтобы мы стояли на своих ногах и были самостоятельными личностями, а не его собственностью. Любое проявление рабской приверженности его взглядам вызывало у него отвращение. Поэтому те из нас, кому посчастливилось учиться у него, сами пробивали себе дорогу в жизни, и я надеюсь, что мы выиграли как психологи, а еще более надеюсь, что мы выиграли и как личности от общения с таким человеком, как Толмен».
Подводя итог, могу сказать, что Кэмпбелл, Крантц и Уиггинс, безусловно, имели основания утверждать, что, в отличие от своих «конкурентов»-теоретиков, Толмен не сумел проявить себя в роли «вожака племени». Кэмпбелл скорее сожалеет по этому поводу; он полагает, что он и прочие студенты Толмена, а также вся психология в целом, только выиграли бы от того, если бы Толмен поощрял «последовательничество» в своих студентах. Кэмпбелл подразумевает под этим, что Толмен превратился во второстепенную фигуру в психологии и не имел большого влияния именно потому, что он отверг роль руководителя. Без сомнения, в этом смысле Толмен действительно потерпел поражение. Вопрос состоит в том, заслуживает ли порицания такое поражение. В попытке ответить на этот вопрос я хотел бы представить аудитории Толмена с разных точек зрения — как психолога, как преподавателя и как человека.
Сначала я хотел бы сказать несколько слов о Толмене как психологе. Чтобы понять психологическое наследие Толмена, необходимо начать с того, что Толмен был бихевиористом и считал себя бихевиористом. Он не проявлял терпимости к интроспекции, по крайней мере, интроспекции того сорта, какая практиковалась Вундтом и Титченером. Но в равной степени вызывал у него возражения и тот тип бихевиоризма, приверженцем которого являлся Уотсон. В более широком смысле слова, собственный бихевиоризм Толмена, который он иногда называл «целенаправленным бихевиоризмом», представлял собой некий «сплав», в котором слились воедино американский прагматизм, убежденность в абсолютной важности мотивации и некий более вольный подход к объективности.
Сегодня Толмена обычно определяют как «когнитивного бихевиориста» и создателя «когнитивной теории» научения.
