Во-вторых, мы настаивали на том, что восприятие или познание практически полностью определяются объективной структурной организацией самого стимула или целостной системы. Как я уже рассказывал, мы выступали против теорий восприятия, рассматривающих сознание как устройство «из кирпичей и цемента», которые объясняли, что мы, как правило, воспринимаем целостные, значимые объекты с помощью некоего внутреннего процесса синтеза, например, путем «бессознательных умозаключений или предположений». Мы были убеждены в том, что такие факторы организма, как утомление или эмоциональные потребности, лишь в редких случаях оказывают на фактическое формирование гештальтов то влияние, какое было описано (Пульте. Мы рассматривали потребности организма как специфические переменные, приобретающие важность только в тех случаях, когда объективные стимулы оказываются слабыми или недостаточно хорошо организованными.
И наконец, мы с большой осторожностью подходили к вопросу о человеческой мотивации, поскольку общепринятое мнение ограничивало мотивацию исключительно личными интересами индивидов. Я однажды уже упоминал о том, что мой коллега Вертхеймер всегда относился с подозрением к утверждениям об исключительно личных интересах.
Я разделяю его несогласие с тем, что все мотивы поведения человека подчиняются только его личному внутреннему голосу, который нашептывает: «А что я буду иметь с этого»? Мы отдавали предпочтение изучению аспектов анализа гештальтов, например, изучению процесса решения задач, то есть аспектов, менее связанных с удовлетворением потребностей, с целью избежать любого неверного толкования наших идей в том плане, что все в мире имеет смысл, только когда касается нашего субъективного «я». Мы считали, что позже, после того как будут четко установлены фундаментальные принципы, личные интересы людей будут рассматриваться как специфические переменные в структуре гештальта, каковыми они по-существу и являются.
После такого вступления я могу перейти к вопросу о связи теории гештальтов с работами Левина и Гольдштейна. Я понимаю, как легко было многим психологам перепутать наши и их теории, поскольку мы пользовались одинаковыми или схожими терминами и в 1920-е годы работали в тесном содружестве с названными учеными.
Левин учился в Берлинском университете и после получения докторской степени стал преподавателем в нашем институте. Вскоре он собрал вокруг себя группу сту-дентов-энтузиастов. Левин высоко ставил теорию гештальтов, но считал себя вправе критиковать ее в тех случаях, когда считал ее слишком ограниченной. Я ощущал некую личную связь с ним, что-то вроде духовного родства, потому что он мыслил о проблемах психологии в математических терминах. Однако я не одобрял его готовности толковать термины в более широком плане с целью незамедлительного применения гештальт-анализа к проблемам мотивации. Например, он определял как гештальт все «жизненное пространство» индивида, включая внутрипсихические структуры и процессы, не поддающиеся непосредственному наблюдению или точному определению. В конце 1920-х годов мои студенты и студенты Левина вели что-то вроде непрекращающихся «военных действий» в стенах института. Это научное соперничество оказало удивительно стимулирующее воздействие на нас и наших студентов.
Я гордился тем, что многие студенты, проведшие год или два в нашем институте, в последующие несколько десятилетий стали известными психологами. К 1933 году, когда Левин приехал в Соединенные Штаты, он был убежден в том, что его теоретическая система значительно отличается от теории гештальтов и потому заслуживает собственного имени. Он назвал свою теорию теорией поля, или топологической психологией. В своей книге, имевшей такое же название, Левин посвятил мне предисловие, в котором выразил свое восхищение тем, как я в свое время успешно возглавлял счастливый и энергичный коллектив единомышленников в Берлинском университете. Тут же он ехидно добавил, что всеми силами пытался развенчать миф о том, что гештальтпсихологи не выступают друг против друга в печати. Поскольку основной интерес для Левина представляла проблема мотивации и поскольку он слишком свободно толковал термины, я согласился с тем, что система Левина не идентична теории гештальтов и заслуживает отдельного имени.
Курт Гольдштейн был неврологом, работавшим во Франкфурте, в институте по реабилитации солдат, получивших черепно-мозговые ранения. Подобно Левину, Гольдштейн с энтузиазмом относился к возможности применения гештальтов к сложным человеческим проблемам.
