В попытке научного определения протекающих в головном мозге процессов, которые должны лежать в основе всех психологических процессов, я начал серию продолжительных психологических экспериментов с целью продемонстрировать силы поля, составляющие основу восприятия. Совместно со своими студентами и коллегами из Швартцморского колледжа я записывал электрические потенциалы, поступающие от зрительной зоны коры головного мозга кошек, которые указывали на возникновение токов постоянного напряжения, соответствовавших перцептивным феноменам. К примеру, когда кошке показывали движущийся объект, электрические токи, проходящие через кору головного мозга, смещались в направлении, которое можно было бы прогнозировать на базе наших знаний о кортикальном представительстве различных участков поля зрения. Эти токи постоянного напряжения невозможно было бы прогнозировать с помощью атомистических теорий простой синаптической передачи импульсов. Я был уверен, что они, напротив, вызываются относительно Стабильными электрическими потенциалами, постоянно присутствующими в кортикальных синапсах.
Я также развил свое исследование об общем значении векторов в человеческой жизни, применив его к другой стороне психологии, то есть к вопросам этики и эстетики. Я отредактировал лекции, которые читал в 1934 юлу в Гарвардском университете, и собрал их в книгу, озаглавленную «Место системы ценностей в мире фактов» (The Place of Value in a World of Facts). Книга вышла в свет в 1938 году. R ней я подробно описывал, как то, что мы испытываем как «потребность» в некой моральной или этической ситуации, вызывает векторную силу, воздействующую на нас в психологическом и неврологическом плане точно так же, как зрительное восприятие отражает психофизическое воздействие, направленное на завершенность воспринимаемого образа. Потребность всегда возникает в контексте других факторов или человеческих поступков. Она оказывает на нас сильное побуждающее воздействие даже в том случае, когда наши личные нужды не участвуют в процессе. Действительно, наши реакции на потребность способны в некоторых случаях ставить нас под угрозу физической опасности.
Я рассматривал такую потребность как объективный базис Системы ценностей, а следовательно, и человеческой морали. Таким образом, теория гештальтов с ее упором на динамику и векторы не только подводила под психологию современный физиологический фундамент, но также восстанавливала возможность проведения научного анализа некоторых из наиболее значимых сторон опыта человечества, таких, как этика. Для меня всегда имело важность то, что теория гештальтов могла быть верна как в приложении к исходным данным человеческого опыта, так и к целостности человеческой жизни. Мой коллега фон Хорнбостел однажды написал прекрасную статью под названием «Единство чувств» (The Unity of the Senses). Психология способна быть одновременно по-научному точной и по-человечески многозначной, и те из ученых, которые являлись приверженцами теории гештальтов, гордились тем, что первыми сумели продемонстрировать это.
Теперь я отвлекусь от хронологии событий своей жизни и расскажу, как мы, авторы теории гештальтов, рассматривали проблемы мотивации и эмоций у людей. Я делаю это с целью исправить впечатление, сложившееся у многих современных психологов, что мы занимались в основном изучением зрительного восприятия. Мне также хотелось бы, чтобы психологи поняли, что именно по причине нашего кропотливого подхода к изучению мотивации и эмоций мы разошлись во взглядах со сторонниками схожих теоретических систем, которые пользовались нашими идеями и терминами, но развивали их таким образом, который нс вызывал у меня одобрения. Я обнаружил, что в настоящее время у многих психологов возникла путаница по вопросу о том, кого следует, а кого не следует считать сторонником теории гештальтов.
