Марку сорок шесть лет. Он происходит из благородного трапезундского рода Евгеников. Отец его, Георгий Евгеник, обладал прекрасным почерком и дослужился до чина сакеллия. В обязанности сакеллия входило наблюдение за всеми приходскими церквями. Еще отец заведовал школой, в которой успел отучиться и Мануил – так до монашеского пострига звали Марка.
Георгий умер рано, оставив двух сыновей, тринадцатилетнего Мануила и пятилетнего Иоанна. Мануил заменил Иоанну отца, став его первым учителем.
Теперь Иоанн Евгеник плывет на одной триере с Марком, в свите патриарха. Триеры уже входят в Венецию, и солнце светит все ярче, и отсветы от бликов шевелятся на прижатых к каналам зданиях.
«Весь город сотрясался, выйдя встречать императора, и был великий шум и ликование. И мы приходили в великое исступление, видя в этот день многодивный храм Святого Марка, до небес высящиеся палаты Дожей и величественные жилища других правителей, украшенные многим золотом и прекрасным камнем».
То, что многое из этого «золота и прекрасного камня» было похищено крестоносцами из Константинополя, греки помнили хорошо.
В Венеции они пробыли около двадцати дней.
28 февраля отбыли в Феррару, где и должен был состояться собор. Там их уже нетерпеливо дожидался папа Евгений.
Снова гремели трубы, гарцевали кони, шумели и рукоплескали толпы. Папский двор во всем великолепии. Сам папа Евгений. Слегка усталый взгляд, тяжеловатый подбородок, поджатые губы.
Возникла первая заминка.
Ожидалось, что патриарх вместе со всем своим епископатом падет и облобызает папе стопу. Как же могло быть иначе? Таков был исстари заведенный папами обычай. Императоры, короли, не говоря о прочих епископах Запада, – все аккуратно вставали на колени и лобызали.
А греки заупрямились.
– Откуда папа имеет такую привилегию, – спросил патриарх, – какой церковный собор даровал ему это?
Из парадной залы папского дворца встреча была срочно перенесена в маленькую комнату. Здесь, почти без свидетелей, первосвященники быстро облобызались, и патриарх отбыл в предназначенные ему покои, провожаемый задумчивым взглядом папы.
Нет, папа Евгений IV был не хуже других пап. В чем-то даже лучше. Неприхотлив и аскетичен в быту, чужд кумовства, милостив к бедным. Поощрял искусства, пытался вернуть потускневшему Риму былой блеск. Возродил Римский университет; приблизил к себе скульптора Донателло, художников Фра Анджелико и Пизанелло, архитектора Филарете – автора проекта идеального города. Выдающиеся имена, жемчужины гуманизма. Немало гуманистов было и среди итальянцев – участников собора.
Такова была эпоха, эпоха Возрождения. Европу сотрясали войны и чумные эпидемии. Жизнь сделалась хрупкой; ее радости, чувственные и умственные, – как никогда желанными. А вера в человека и его возможности стала столь сильной, что потеснила веру в его небесного Творца…
9 апреля 1438 года собор был торжественно открыт.
Папа Евгений со своими епископами воссел слева. Император Иоанн и прочие греки заняли скамьи справа.
Папа по первоначальному замыслу должен был восседать в центре, на возвышении, но греки снова воспротивились. Папа, вздохнув, согласился.
В центре теперь лежало Святое Евангелие.
Наконец все расселись, заняли свои места переводчики. Из рядов греков поднялся епископ Эфесский Марк, которому было поручено выступить от Восточной церкви.
Чуть откашлявшись, Марк Евгеник заговорил.
Марк рано прославился подвижничеством и образованностью. Он изучал риторику у известного ритора и ученого того времени Иоанна Хортазмена, а философию – у Георгия Гемиста Плифона – последнего великого греческого философа, горячего последователя Платона и тайного почитателя античного язычества. Последнее, впрочем, обнаружится, лишь когда престарелый Гемист вместе со своими бывшими учениками, братьями Евгениками, будет в Италии.
Именно Георгий Гемист принесет в Италию учение Платона, о котором до этого в Европе имели смутное представление. Здесь же он издаст платоновские диалоги, что послужит толчком к возникновению во Флоренции знаменитой Платоновской академии.
Возрождение цвело не только на Западе – в греческих землях оно началось даже раньше. Здесь античных авторов никогда не забывали; как писал один ученый итальянец, живший в Константинополе: «В домашних беседах они до сих пор говорят на языке Аристофана и Еврипида, на языке афинских историков и философов, а слог их произведений еще более обработан и еще более правилен».
В тринадцатом веке дряхлеющую и усыхающую империю неожиданно охватывает такое цветение духа, какого она давно уже не видала. При дворе отца императора Иоанна, Мануила Второго, устраиваются публичные «театры», где читаются философские и риторические произведения; эти «театры» посещал и учитель будущего эфесского епископа, Иоанн Хортазмен.
