Возникнув на волне борьбы с арианством, Filioque парадоксальным образом приведет к возрождению арианства. Нарушилось тончайшее равновесие в истолковании Троицы – и вот уже Бог понимается как отвлеченная, абстрактная сущность; в Сыне Божием – напротив, выходит на первый план человеческое, плотское начало, «повышенное» до Божественного. Так Христа изображали на своих мозаиках ариане. Так же Христа снова начнут изображать и в ту эпоху, когда проходил Феррарский собор. У живописца Фра Анджелико, входившего в круг папы Евгения, Христос выглядит как обычный, земной человек; на Его божественную природу указывает лишь позолоченный нимб… И этот реализм будет все возрастать и углубляться. Менее чем через сто лет после Феррарского собора будет создано самое физиологичное изображение Христа – «Мертвый Христос» Ганса Гольбейна Младшего. Глядя на которого, один из героев Достоевского воскликнет: «Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!»
Формальное, «логическое» возвышение Христа через Filioque вело к возвышению человека. Не только верующего – любого человека, любой человеческой личности со всей ее «плотью», страстями и пороками. Богочеловечество Христа подменялось Человекобожеством, обожествлением всякой человеческой особи. Отсюда уже рукой подать и до «сверхчеловека» у Ницше, и до «нового человека», которого пытались создать большевики. Нежная заря Возрождения, восходившая над Феррарой, откликнется и заревом русской революции, и печами Бухенвальда…
Заседания в Ферраре идут уже больше года.
Греки ропщут, некоторые тайно бегут обратно в Константинополь. Папа решает перенести собор из Феррары, бывшей неподалеку от моря, вглубь страны, во Флоренцию. Сбежать оттуда потруднее. «Что латиняне скажут нам во Флоренции, – протестуют греки, – из того, чего они не смогут сказать здесь?» Но флорентийцы готовы финансировать собор; папа обещает выплатить там грекам содержание, задолженное за пять месяцев… И греки соглашаются.
И снова торжественное шествие с факелами и войском и блистательная встреча во Флоренции, так что «весь город сотрясался от грома труб и звука музыкальных инструментов». И великолепный собор Санта-Мария-дель-Фьоре, еще краше феррарского, освященный папой Евгением тремя годами раньше… И печальный взгляд епископа Марка, уже предвидящего, чем все это закончится.
«Настоящая жизнь наша не есть ли сон? – напишет он позже. – Не есть ли цвет полевой? Источник быстротекущий? Рассказ? Басня?»
Пока же Марк Евгеник готовится к новым диспутам – пусть политически уже бессмысленным. Но речь шла о вере, здесь сражаться стоило до последнего.
А сражаться было все тяжелее.
Уже и император не раз выражал августейшее недовольство несговорчивостью Марка и его сторонников.
– Время идет, а мы еще ничего не сделали… – хмурился император, и было видно, как ходят желваки на его подбеленном лице. – Оставим наши прения и споры и найдем какое-нибудь средство, как осуществить соединение церквей, и этим удовольствуемся!
Терял терпение и папа Евгений. Из Базеля, где продолжали заседать остатки распущенного им собора, приходили новости одна неприятней другой. Там собирались осудить его, Евгения, и избрать нового папу. Только победа во Флоренции могла бы остудить эти мятежные головы.
Снова начались задержки в выплате содержания. Нужно было как-то поторопить этих греков, которые только и умеют, что вести вечные споры, нужно заставить их быть немного сговорчивее.
И папа добился своего.
5 июля 1439 года уния была подписана. Греки признавали истинными и православными все нововведения латинян.
Марк сидел молча, на предложение поставить свою подпись коротко ответил:
– Не подписываю, что бы мне потом ни было.
Вместе с Марком подписывать унию отказался и его младший брат, диакон Иоанн Евгеник; не подписали и еще трое архиереев, предусмотрительно бежавших. Грузинский епископ Григорий, когда его вызвали для подписи, скинул с себя одежду и стал юродствовать, так что его поспешили отпустить… Но это было меньшинство. Остальные молча подписали.
Флоренция ликовала.
К папскому дворцу двигалась процессия из греческих архиереев и знатных вельмож. Шумела толпа, горожане высовывались из окон и рукоплескали.
Покои папы были празднично освещены.
Приняв документ из рук греков, папа быстро проглядел подписи.
– Все ли подписали? – испытующе вглядывался он в бородатые лица архиереев.
Все… да, почти все… только вот епископ Марк…
– Тогда мы ничего не сделали! – перебил их папа.
Через секунду самообладание снова вернулось к нему.
Евгений бледно улыбнулся и поставил свою подпись.
Он мог торжествовать победу.
И хотя почти одновременно с подписанием унии собор в Базеле обвинит его в тирании и низложит, базельские события не получили развития. Большинство западных епископов не желало нового раскола, и Евгений IV благополучно просидит на римском престоле еще семь лет.
Верный своему слову, в 1444 году он благословит Крестовый поход на сельджуков. Но под Варной объединенные польские и венгерские войска будут разбиты.
