И он едва не остался. Вылет самолета отложили из-за тумана, и он счел это предзнаменованием. До самого таможенного барьера он колебался, но в последнюю секунду повернулся, распрощался с Винном и снова вошел в тот мир, который духовно давно покинул. Ему есть что делать в Москве. Это он много раз повторял Винну, когда они обсуждали «за» и «против» его возвращения. Пеньковский чувствовал себя воином нового призвания. Об этом он писал в «Записках» вскоре после возвращения в Москву: «Последние год-два я считаю, что должен продолжать работу в Генеральном штабе Вооруженных Сил СССР, чтобы разоблачить все злодейские планы и замыслы нашего общего врага, т. е. я считаю, что в эти смутные времена мое место на передовой. Я должен оставаться там вашими глазами и ушами и имею для этого большие возможности. Дай Бог только, чтобы мои скромные усилия принесли пользу в борьбе за высокие идеалы человечества». Слишком простым казалось остаться в Париже, когда в Москве действовала сила, которую он хотел остановить.
Пеньковский был профессиональным разведчиком, так что особо учить его в этом отношении не следовало. В первых же беседах с англичанами и американцами он всегда старался уяснить точные места и параметры. В Париже той осенью он чрезвычайно старательно отрабатывал малейшие детали методов передачи информации. Он лучше других знал, какая плотная слежка установлена на улицах Москвы, знал, каковы могут быть последствия малейшей небрежности и как советская контрразведка набрасывается на любую встречу, в которой усматривает хоть что-нибудь необычное. Поэтому он передавал информацию на Запад тремя способами: 1) при случайных встречах, которые сами по себе не должны вызывать подозрений, но чрезвычайно точно выполняются участниками; 2) в домах или рабочих кабинетах англичан или американцев, для встречи с которыми имелся официальный повод; 3) безопасным, но весьма окольным путем — через почтовые ящики, неприметные тайники, где можно оставить пакет, который потом заберут. Тем не менее любой контакт тщательно готовился, чтобы пройти без срывов.
21 октября, через две недели после возвращения из Парижа, Пеньковский впервые встретился со связником. В 9 вечера он гулял по Садовнической набережной возле гостиницы «Балчуг», покуривая и держа в руке пакет, завернутый в бумагу. К нему подошел мужчина в расстегнутом пальто, также куривший сигарету. «Господин Алекс, — сказал он по-английски, — вам большущий привет от двух ваших друзей». Пакет перешел из рук в руки, и новая пачка документов и комментариев о советских военных приготовлениях отправилась на Запад.
Алекс, ибо такова была его кличка, спокойно продолжал заниматься сбором и передачей информации, что никак не отражалось на распорядке его работы. Чаще, чем обычно, он общался с друзьями, остававшимися в армии. Он по-прежнему посещал свои излюбленные рестораны и кафе — «Баку» на Неглинной[11], «Пекин» на Большой Садовой, ресторан ЦПКиО имени Горького, но не чаще, чем делал это раньше. Считалось, что работа в ГКНТ позволяет ему хорошо развлекаться. Он словно излучал доверие к себе. В середине ноября они с женой уехали в отпуск. Сначала они побывали в Кисловодске, где почти все советские министерства держат крупные санатории. Потом отправились в Сочи — место самого престижного отдыха, по советским понятиям. 18 декабря они вернулись в Москву.
В декабре и январе Пеньковский возобновил встречи со связником, на этот раз, судя по материалам суда, с той же миссис Чизхольм, которой он передавал конфеты на Цветном бульваре. Но он быстро заметил возможную слежку. 5 января, после того как он при тщательно подготовленной случайной встрече передал пленки миссис Чизхольм, Пеньковский обнаружил чье-то присутствие. Маленькая машина, нарушая правила движения, въехала в короткий переулок и резко развернулась, причем двое сидевших в ней осмотрели место событий, после чего покатила в сторону Арбатской площади.
12 января, при очередной встрече, ничего не произошло. Но на следующей неделе снова появилась та же машина — маленький коричневый «москвич» с номером СХА 61 45, за рулем которого сидел человек в черном пальто. Это уже основательно настораживало. Пеньковский написал письмо на условленный адрес в Лондоне, в котором требовал прекратить встречи с миссис Чизхольм.
