С этого времени Пеньковский полагался на два остальных канала связи. Он либо вручал материалы на дому тем западным представителям, которые приглашали его в связи с исполнением обязанностей по службе, или полагался на относительную анонимность почтовых ящиков. В следующие полгода связники поставляли ему самые изощренные приемы передачи пленок, например, с помощью банки дезинфицирующего средства «Гарпик» с двойным дном. (Банка находилась в туалете дома английского атташе, к которому Пеньковского иногда приглашали. Однако он ни разу ей не воспользовался.) Ему удавалось передавать пакеты на приемах, куда его приглашали, не вызывая подозрений. Иногда он бывал на официальных мероприятиях, реже — на неформальных вечеринках у англичан или американцев, например, на специальном показе фильма «Вкус меда» по роману Шейлы Делани.
Почтовые ящики, разумеется, были наиболее безопасным способом связи. По они имели свои недостатки. Агенту надо было закладывать передачу так, чтобы ее не могли случайно вытащить и чтобы ни он, ни получатель не выглядели подозрительно при манипуляциях с ней. Можно сказать, что шпион, пользующийся почтовым ящиком, играет в какую-то взрослую разновидность жмурок.
Весной 1962 года существование Пеньковского зависело от ряда таких неприметных укрытий. Почтовый ящик № 1 находился в подъезде дома по Пушкинской, 5/6. Справа от входной двери на крюках была подвешена батарея, выкрашенная в темно-зеленый цвет. Между батареей и стеной имелся зазор в несколько сантиметров шириной. Сообщение закладывалось в эту щель в спичечной коробке, обернутой голубой бумагой, обмотанной липкой лентой и проволокой и подвешенной к крюку батареи.
Когда Пеньковский помещал что-то в эту щель, он должен был оставлять черную метку на доме 35 по Кутузовскому проспекту. Заложив материал в тайник, Олег дважды звонил по номерам ГЗ-26-87 и ГЗ-26-94, каждый раз с определенным количеством гудков. Когда отвечали, он вешал трубку. Но «заинтересованные стороны» знали, что надо что-то забрать из ящика.
На празднике 4 июля 1962 года Пеньковский присутствовал на приеме в американском посольстве в Москве. Видимо, там он вступил в контакт с сотрудником ЦРУ, которому позднее передал подробный план размещения советских ракетных позиций. За два дня до того Гревилл Винн прилетел в Москву. Пеньковский встретил его в аэропорту и отвез в гостиницу «Украина». Он заметно нервничал. Винн позднее говорил, что никогда не видел Пеньковского таким возбужденным. «Я под наблюдением», — сказал тот.
Винн вручил Пеньковскому кое-какие материалы и письмо с Запада, которое заметно улучшило настроение Олега. Западные разведки сумели устроить Пеньковскому советский паспорт на чужое имя на случай, если слежка за ним примет слишком опасные формы. Пеньковский теперь серьезно подумывал о побеге. Еще во время поездки на Запад обсуждался вопрос его выезда из Москвы с тем, чтобы в Балтийском море его подобрала подводная лодка. Он размышлял, получится ли такой вариант и возможно ли тем или иным образом вывезти также его семью.
Все это время Пеньковский продолжал добывать информацию в огромных объемах. Он хорошо понимал, насколько это опасно, но также хорошо сознавал, как необходимо передать эти сведения на Запад. Уже начинались советские военные приготовления, которые впоследствии привели к кубинскому ракетному кризису. Вот он и попал в древнюю, как мир, ловушку для чересчур успешно действующего шпиона. Менее смелый человек затаился бы, но Пеньковский был не таким. Однако, посылая по-прежнему нарастающие объемы сведений, он беспокоился о том, что оказался в затруднительном положении. Раньше ему не приходила в голову мысль об опасности, которой подвергается семья. Теперь он задумывался над этим. Имея отлично подделанный паспорт на случай бегства, он размышлял, каким образом лучше взять семью с собой.
Пеньковский знал, что КГБ вышел на его след. Еще в январе он писал:
«Видимо, «соседи» обладают информацией, что мой отец не умер и находится за границей. Такая информация появилась в конце 1961 года. Поиски на месте захоронения отца ничего не дали — могилы не нашли. Не найдены и документы, подтверждающие смерть отца. Впрочем, мое командование не обращает на это особого внимания и считает, что мой отец скончался».
К началу весны следствие по его делу зашло настолько далеко, что он утратил возможность выезжать за границу. Он возлагал большие надежды на поездку в апреле в США с передвижной книжной выставкой. Ничего не вышло. В его «Записках» об этом сказано с обидой:
«Если вес будет в порядке, я вылечу в США 19 апреля. Но сейчас дела идут плохо. Они все ищут, где похоронен мой отец. Найти не могут и делают вывод, что отец жив. Поэтому впредь меня нельзя посылать в загранкомандировки. Командование считает такие страхи беспочвенными и защищает меня от нападок «соседей» — вскоре все решится».
