– И хорошо, что не пробовал, – усмехнулся цыган. – Не пойдет с тобой лошадь, как ни старайся. Нужно почувствовать ее душу, понять, чего она хочет, и чтобы лошадь поняла, чего хочешь ты, и тогда она убежит с тобой. И машина, если ее понять, улетит с тобой хоть на край света ― без бензина, без крыльев. Улетит, потому что сама хочет улететь.
– Да ну? – не поверил Степан, но рот его был набит уже подостывшей картошкой, так что Шандор просто не услышал его и продолжал рассказывать:
– Вот такую машину и выбрал себе Красный баро. И улетел. А потом встретил меня и других цыган, научил нас понимать машины, помог угнать другие самолеты, и у него появился целый летучий табор. Так мы с тех пор мы и кочуем.
Степан слушал старого цыгана и не мог поверить. Но и не верить тоже не мог, потому что видел своими глазами, как они прилетели. И где-то в глубине души хотел бы улететь с ними. Но все равно до конца не верил. Просто слушал историю. И не удержался от еще одного вопроса:
– А где он теперь?
Лицо старого цыгана помрачнело, он укоризненно посмотрел на Степана. Тому сразу стало неуютно, неудобно сидеть на шершавом бревне. Он заелозил задом, ударился о сучок и еще больше расстроился. Нет, а что такого-то? Ну спросил. А почему бы и не спросить, раз Шандор сам не говорит? И почему не говорит, раз уж взялся рассказывать? Может быть, вспоминать не хочет? Может…
– Он что, умер? – наконец-то сообразил Степан.
Шандор снова раскурил трубку, закашлялся, а потом продолжил рассказ:
– Не зря баро сторонился женщин. Не зря сохранял сердце холодным, как лед. Видать, чувствовал, что погубят они его. Но однажды растаяло его сердце. Повстречал он красавицу Зару и захотел, чтобы она улетела вместе с ним. Пригнал для нее красивый маленький самолет, но она только рассмеялась в ответ. Сказала, что ей не нужна игрушка, то если она когда-нибудь куда-нибудь полетит, то только на настоящем, большом самолете. И баро угнал для нее большой самолет. Но когда угонял, то думал не о машине и ее душе, а о Заре и своем сердце. Потому и не разобрал, чего хотела машина. А это была боевая машина, и она хотела убивать. И как только взлетела, сразу погналась за мной, чтобы сбить мой самолет. Баро понял свою ошибку и попытался отвернуть, но было уже поздно. Меня-то он спас, но с машиной не справился, и они на полной скорости врезались в землю.
Шандор замолчал, посмотрел на своих цыганят и беззлобно прикрикнул:
– А что это вы тут расселись? Ну-ка все спать, а то утром вас не добудишься!
Мальчишки неохотно разбрелись, а Шандор снова обернулся к Степану.
– Вот так и вышло, что я теперь живу вместо него. Стараюсь жить как он. Все мои прежние товарищи давно уже осели, а я все кочую. Набрал себе мальчишек, пусть попробуют настоящей воли. Может, из кого-то из них новый баро получится. Тогда и я уйду на покой. А то что-то староват стал. Раньше всю ночь мог вот так у костра просидеть, и ничего. А теперь после полуночи сразу в сон клонит. Ты, если хочешь, посиди еще, а мне пора на боковую…
– Ветер поднимается, – сказал наконец Шандор и вынул изо рта трубку. – Пора лететь.
Степан в последнем порыве надежды посмотрел прямо в карие цыганские глаза, и прочитал там неумолимый ответ. Все правильно, кто он такой, чтобы на что-то рассчитывать? Случайно встреченный в пути человек, каких в жизни Шандора были сотни, если не тысячи. Поговорили и разошлись. Только зачем нужно было все это ему рассказывать? Неужели ради канистры бензина? Или просто для забавы? Кто их знает, этих цыган. Да и не так уж это важно. Теперь уже ничего не важно.
– И мне тоже… – с трудом выговорил Степан и запнулся, – тоже пора.
Шандор кивнул, протянул руку.
– Лачё дром, тукэ.
– И тебе не хворать.
Цыган подошел к самолету, степенно, без прежнего ухарства забрался в кабину. Завел мотор. Оглянулся. Махнул рукой своим цыганятам, и те проворно, словно играя в чехарду, расселись по машинам. Через минуту над лугом уже раздавалась слаженная песня шести моторов. Один за другим, самолеты развернулись, пробежались вприпрыжку по траве и оторвались от земли. А потом и вовсе растаяли в туманной дымке.
Табор уходил в небо, а Степан стоял на земле, уже перестав махать им вслед, но еще не опустив руку. И вдруг обернулся, расслышав новый звук. Обернулся и обомлел. Его развалюха с отчаянным ревом неслась по лугу вдогонку за улетевшими самолетами. Фыркала, кашляла, подпрыгивала на кочках, но упорно набирала ход. И казалось, с каждым прыжком поднималась все выше над землей.
Двор стоял опрокинутым колодцем, и на квадратном дне его плавали облака.
Внизу, там, где стенки колодца упирались в асфальт, цветными фишками ночевали машины. Утром и днем их было мало, и освободившееся пространство покрывалось меловыми узорами ― девчонки расчерчивали «классики», мальчишки ― площадку для игры в «квадрата». Иногда билось стекло, и голоса взметывались, ударяясь о стенки колодца, высоко-высоко, к самому дну. К облакам.
