Самолет остановился, из кабины лихо, словно из седла, спрыгнул немолодой уже человек, не узнать в котором цыгана мог только тот, кто никогда о цыганах не слышал. Черная шляпа, красная косоворотка под кургузым пиджаком, полувоенные галифе, заправленные в яловые сапоги. Пока он подходил к Степану, на лугу пристроились еще пять таких самолетов, и из них высыпала толпа чернявых шумных подростков. Десятка полтора, целый табор. Как они только там все разместились?
Должно быть, Степан так и стоял бы с открытым ртом, но от изумления выронил ключ, тот звякнул, упав на камень, и этот обыденный звук привел шофера в чувство
– Бахтало! – поздоровался цыган, остановившись в пяти шагах от Степана. – Помощь нужна?
От помощи Степан бы не отказался. Но о цыганах он наслушался всякого, и потому настороженно спросил:
– А взамен?
Цыган усмехнулся, почесал седеющую бороду и ответил:
– Бензинчику плеснешь, сколько не жалко.
– А разве вам такой сгодится? – удивился Степан.
– Нам любой сгодится, – еще шире улыбнулся цыган.
Степан оглядел выстроившиеся в хвост друг другу самолеты и покачал головой.
– Так это ж капля в море получится.
– Я же сказал: сколько не жалко, – уже жестче повторил цыган.
Не то чтобы Степану было жалко: бензина он малость сэкономил, да что толку теперь с этой экономии? И возиться с мотором ему уже порядком надоело. Вдруг этот седобородый и вправду ему поможет? Не понимал бы в машинах, не предложил бы. Или это какая-то цыганская хитрость? Ай, ладно, была не была ― терять-то нечего.
Степан вздохнул и полез в кузов за заначкой ― трофейной немецкой канистрой. К нему тут же подбежал один из цыганят, схватил тару и помчался к самолетам.
– Эгей! Канистру только верните! – крикнул вдогонку Степан, но в ответ услышал лишь топот босых ног.
– Вернем, вернем, – усмехнулся седобородый. – И машину починим. А ты отдохни пока. Поди, намаялся за день.
Они и в самом деле разобрались с поломкой за каких-то полчаса, но к этому времени уже совсем стемнело, и Степан не рискнул перебираться через реку вслепую. Лучше заночевать здесь, а с утречка двинуться к дому. Тем более что новые знакомые настойчиво звали его погреться у костра.
А там Шандор, как звали седоволосого, рассказал ему о Красном баро. Цыганята, конечно, слышали эту историю сотню раз, но, похоже, были готовы слушать еще столько же и сидели развесив уши, отвлекаясь только для того, чтобы выкопать из углей очередную картофелину.
Картофель они прихватили из кузова полуторки, но Степан возмущаться не стал и тоже налегал со всей силой проголодавшегося молодого организма. А картошка пропеклась на славу ― рассыпчатая, с дымком, только очень горячая, так что Степану приходилось долго перекатывать ее сначала в руках, а потом и во рту, прежде чем проглотить следующий кусок. Поэтому и он тоже редко перебивал рассказчика вопросами, разве что короткими ― в два-три слова. И снова слушал, слушал историю о Красном баро…
– Во время войны ― он был тогда совсем еще чхавэ, моложе этих пострелят ― их табор обстреляли немецкие самолеты. Погибли все: и мать, и отец, и братья, и сестры, только он один уцелел. Его подобрали механики авиаполка и взяли к себе. В этом полку на самолетах летали только женщины. Ну, знаешь, наверное, их еще ночными ведьмами называли. Они настояли, чтобы мальчика оставили при них, больно уж он им понравился. Только баро женщин сторонился ― и тогда, и потом. Видать, не только родных потерял в тот день, когда расстреляли его табор. Сам он об этом не рассказывал, но догадаться не сложно. Только раз изменил себе, и ничем хорошим это не кончилось…
Шандор умолк, запыхтел трубкой, и Степану пришлось таки задать вопрос с набитым ртом:
– А почему Красный баро?
Старый цыган разгладил бороду.
– Эти самые женщины и придумали ему такое прозвище. Вроде как был когда-то такой знаменитый летчик. Только сам баро, помня о том, что случилось с его табором, самолетов поначалу побаивался. Думал, что все они хотят только одного ― убивать. Но раз уж он все время крутился возле механиков, волей-неволей пришлось им помогать: инструмент подать, в кабине после работы прибраться и снаружи самолет почистить. Постепенно привык, а потом научился понимать душу машины.
– Душу? Машины? – недоверчиво хмыкнул Степан.
– Напрасно смеешься, – покачал головой Шандор. – У любой машины есть душа, и у твоей тоже. Только ты ее не чувствуешь, вот она и капризничает. А баро это умел как никто другой. И в конце концов он понял, что его самолеты не хотят убивать. Они просто хотят летать, свободно, как птицы. И однажды, когда война уже кончилась, баро сел в свой любимый самолет и улетел.
– Украл? – все так же насмешливо спросил Степан.
– Почему сразу украл? – не то обиделся, не то притворился обиженным Шандор. – Не украл, а угнал. Это совсем другое дело. Вот ты когда-нибудь пробовал угнать лошадь?
Степан замотал головой.
