— Береги сына, — упавшим голосом произнес он. — И обещай хранить мне верность даже мертвому…
— Сударь! — настойчиво потребовал идальго.
— Обещаю! — проскрипел сквозь зубы магистр. И Хуан де Сетина, склонив голову на грудь, «скончался» в третий раз за последнее время. Трагедия закончилась.
Пока Корденаль безутешно рыдал над телом своего сеньора, а Гондемар со слугами в молчании застыли возле неподвижного графа Норфолка, Рене де Жизор сделал знак своим людям, а сам отъехал от ворот.
— Само провидение решило за нас их судьбу, — торжественно промолвил он подъехавшему помощнику. — Снимите оцепление, больше оно не потребуется. Мы уезжаем!
Обернувшись через плечо, Рене де Жизор, еще раз окинул пристальным взором место разыгравшейся драмы. Трупы двух рыцарей красиво смотрелись в лучах заходящего солнца на фоне зеленой травы.
А утром две повозки вывезли с постоялого двора наспех сколоченные гробы. В одной телеге сидел долговязый, понурый Гондемар, с подбитым глазом, к которому он, прикладывал медную монету; во второй — идальго Корденаль, возле которого ехали конные кабальерос, с траурными повязками на шляпах.
— Кого хороним? — крикнул повстречавшийся им забулдыга.
— Проваливай! Кого надо, того и хороним, — ответил один из кабальерос, взмахнув плеткой.
Выехав из города, повозки остановились в тени деревьев. Корденаль и Гондемар, обменявшись взглядами, стали сбивать крышки с гробов.
— С очередным воскресением вас, маркиз! — высунул голову граф Норфолк, приветствуя жмурившегося на солнце Хуана де Сетина, чей камзол до сих пор был измазан куриной кровью.
— Ради Бога, простите меня за то, что я наговорил вам давеча! — отозвался деликатный маркиз, прижимая к груди обе ладони.
— Да и я немного погорячился, — ответил Норфолк, и оба они рассмеялись.
Но ломбардцу Беру, когда он выслушал рассказ о трагической схватке на постоялом дворе, было не до смеха. Радостное настроение графа Рене де Жизора не понравилось умудренному иудею. Что-то не получалось, не сходилось, не так-то все было просто и легко. С какой стати двум рыцарям резать друг друга при всем честном народе?
— Вы уверены, что перед вами не разыграли комедию? — тревожно спросил он, чувствуя внутреннее беспокойство: с тех пор, как в его жизни появился Гуго де Пейн — все летело кувырком.
— Мне ли не отличить настоящую рану от фальшивой, — презрительно посмотрел на него великий магистр. — Нет, они дрались, как львы, и я даже немного пожалел об их смерти.
— Смотрите, как бы нам всем не пришлось пожалеть потом, — пробормотал ломбардец Бер, покусывая губы.
Милан Гораджич ухаживал за обессиленным Людвигом фон Зегенгеймом, как добрая и преданная нянька. Он влил в него огромное количество соленой воды, смешанной с настоем из трав китайца Джана, обкладывал его горячими грелками, развлекал и поддерживал разговорами, рассказывая забавные истории из своей богатой приключениями жизни. Но когда, как-то днем, к домику подъехала ускользнувшая из-под домашнего ареста принцесса Мелизинда, сербский князь тактично оставил их наедине, уйдя вместе с Джаном во двор.
— Любовь — штука тонкая, — сказал он своему слуге.
— Понимаю! — улыбнулся в ответ китаец.
А Мелизинда, присев в кресло возле кровати, поправила подушку под головой немецкого графа, не ожидавшего прибытия столь высокой гостьи, хотя Милан и поведал ему, какое участие принимала принцесса в его похищении.
— Вы выглядите намного лучше, — произнесла Мелизинда, всматриваясь в бледное лицо графа.
— Благодарю вас, — отозвался Людвиг. — Если бы не вы…
— Полно! — улыбнулась принцесса.
— Но что двигало вами? — Людвигу было приятно смотреть на ее чистое, юное лицо с блестящими темны ми глазами и кольцами черных волос. Уже давно, с тех пор как умерла Адельгейда, он не испытывал такого странного волнения в груди. Неужели оно связано с этой милой, прелестной девушкой, так не похожей на многих надменных и капризных принцесс, перевиданных им на своем веку? Странно, но Людвига не смутило ее присутствие; наоборот, ему хотелось, чтобы она подольше оставалась рядом. А принцесса, приехавшая в свой загородный домик просто так, навестить больного рыцаря, и рассчитывая уехать через полчаса, вдруг отчего-то передумала, что-то удержало ее, изменило планы. Ей также было приятно находиться здесь, возле этого благородного и мужественного человека. «Потому что он друг моего рыцаря — Гуго де Пейна», — думала она, слегка краснея. Но какой-то внутренний голос подсказывал, нашептывал ей: нет, не только поэтому… Очнувшись, она ответила на повисший в воздухе вопрос:
— Я и сама не знаю, — искренне произнесла Мелизинда. Мне трудно разобраться в моих… чувствах.
— Знайте, что отныне я ваш преданный друг, — промолвил граф Зегенгейм. — И если вам когда-нибудь потребуется моя помощь, то вот вам моя рука.
— Я буду помнить об этом, — быстро проговорила Мелизинда, стараясь скрыть свое смущение. Ее ладонь оставалась в руке Людвига, и она осторожно высвободила ее.
— Хотите, я вам что-нибудь почитаю? — спросила она. — Я вижу у вас на столике Гомера.
