Сорокалетний султан владел огромной территорией на Севере Африки, куда входили Марокко, Алжир, Ливия, Тунис. Подарок своего муджавира пришелся по душе Юсуфу ибн-Ташфину, чей гарем насчитывал более ста женщин всех стран и народов. Будучи правителем просвещенным и справедливым, только лишь взглянув в несчастные глаза юной пленницы и пораженный ее красотой, султан поместил ее в роскошные покои, окружил исполнительными евнухами и служанками, одарил царскими подарками и предметами роскоши, предоставил полную свободу (в пределах дворца) и… оставил в покое, не появляясь на ее глаза несколько недель, разумно полагая, что белокурая Катрин должна вначале успокоиться, обвыкнуть, смириться со своей ролью.
Позже он сказал ей:
— Я принес вам от Аллаха то, с чем он послал меня. Если вы примете меня, то это будет счастьем вашим и в этой, и в будущей жизни; если же отвергнете меня, то я претерплю ради дела Аллаха, пока он не рассудит между мной и вами.
Плохо понимая его слова, затравленная узница забилась в угол комнаты, накрывшись краем персидского ковра: женское чутье подсказывало ей — чего добивается этот красивый, холеный мужчина с блестящими и влажными глазами; но на бритом лице его не было написано ни злобы, ни безумной страсти, ни коварства: он смотрел ласково и нежно.
Сказав еще несколько добрых слов, журчащих, как прохладный ручей, султан покинул графиню де Монморанси. А она впервые всерьез задумалась о своей дальнейшей судьбе. Беспечное и радужное отрочество утонуло вместе с расколовшимся надвое кораблем и погрузилось в морскую пучину — со дна его не вернуть. Из дворца правителя Магриба ей не выбраться никогда. Жить дальше или умереть? Этот вопрос, стоявший перед нею все предыдущие дни, словно поблек в ее душе, потерял остроту. Она понимала, что уже не в силах лишить себя жизни. Гуго де Пейн уходил из ее судьбы, навсегда оставаясь в прошлом. Возможно, Катрин еще повезло, что она попала во дворец султана, а не в хижину нищего араба или домик погонщика-курейшита. Надо смириться и воспользоваться предоставленным ей шансом. Умерла не она — умер Гуго де Пейн.
Частые, ежедневные посещения султана Юсуфа ибн-Ташфина, его ласковые беседы и утонченные манеры смягчили ее сердце. Она уже стала ждать его прихода и волновалась, если он задерживался. Катрин легко овладела арабской речью, полюбила восточные наряды и кушанья. Ей стало доставлять удовольствие распоряжаться служанками, дразнить евнухов, следить за золотыми рыбками в пруду, ухаживать за цветущими розами. Она перестала чувствовать угрызения совести перед своим женихом: иная жизнь уже влекла ее, манила сказочными красками. Аромат Востока пьянил ее неокрепшую душу, наполнял кровь бурным волшебным соком. И наступил день, а затем ночь, когда султан Юсуф ибн-Ташфин остался в ее покоях до утра…
Прошел год. Нет, Катрин де Монморанси не любила Юсуфа ибн-Ташфина. Но она привыкла к нему, к его плавной речи, размеренным движениям, сильному телу. Порою она тосковала по зеленым полям родной Шампани, вспоминала родителей, ту прошлую жизнь, которую отрезало от нее море. Она начала разбираться в дворцовых интригах, подружилась с некоторыми другими женами султана, которые стали оберегать чужестранку. Впрочем, все они были из разных краев земли и жили одной дружной семьей, иногда ссорясь, капризничая, завидуя друг другу, стараясь занять первое место в сердце правителя Магриба. Он же, как тонкий политик и дипломат, достаточно ровно относился ко всем из них, каждой находя самые ласковые и добрые слова. Но даже евнухи вскоре разобрались, что особое предпочтение султан отдает новой наложнице, Катрин. И она начинала умело пользоваться своим привилегированным положением, вступаясь за несправедливо обиженных, вмешиваясь в политику двора, играя на слабых струнах любвеобильного сердца Юсуфа. Его правление было благодатным временем для жителей Магриба. Владения его ширились, край процветал, на границах и внутри государства было относительно спокойно. Он умело поддерживал добрые отношения со своими соседями, благосостояние населения росло, купцы торговали со всеми близкими и далекими странами. Его послы находились и в Египте, и в Месопотамии, и в Сирии, и во враждебной всем этим странам освобожденной рыцарями Палестине. Он имел сношения и с Византией, и с Римом, и даже с самим великим и ужасным Хасаном ибн Саббахом, чьи ассасины не трогали ни его, ни подданных.
Прошло еще девять лет…
