— Она не придет, — произнес он, выплескивая остатки воды. — Принцесса Мелизинда — взбалмошная и сумасбродная девчонка, которая сама не знает чего хочет.
Людвиг фон Зегенгейм, вспыхнув, сделав к нему шаг.
— Не говорите о ней в таком тоне! — сказал он: — Как бы то ни было, но ей я обязан своей жизнью.
— Смотрите, как бы в награду она не потребовала ее назад, — Гуго поднялся с камня. — Граф, она сыграла с нами шутку, неужели вы не догадываетесь?
— Чтобы поссорить нас. Это ее очередной каприз.
— Я не верю вам, — угрюмо произнес граф. — И не понимаю этого неуместного остроумия.
— Ваше дело! — вздохнул Гуго. — Я ухожу, покидая поле боя. Прошу вас только, не засиживайтесь здесь до темноты — вечера тут холодные.
— Я буду ждать, сколько сочту нужным, — чуть кивнул головой Людвиг. Гуго тронулся вниз, взяв коня под узды.
— Напоследок один совет, граф, — промолвил он, обернувшись: — Не ищите соперников там, где их нет. И не давайте себя обмануть женщине.
Выйдя по тропинке из оливковой рощи, де Пейн вскочил на коня: краем глаза он разглядел прячущегося за деревьями всадника.
— Поехали домой, дружок! — крикнул он выглянувшему на солнце Христофулосу, к которому уже привык, как к собственной тени — неизбежному, но не мешающему жить спутнику.
Вечерние прогулки, совершаемые Гуго де Пейном и князем Васильком Ростиславичем вдоль городских стен Иерусалима, вошли у них в привычку. За это время светловолосый росс многое поведал мессиру о своей земле, ее обычаях и нравах. Слушая его плавную речь, Гуго де Пейн решил пока повременить с предупреждением, полученным от Рудольфа Бломберга, тем более, что недавно начавшемуся строительству православного храма пока ничто не угрожало: вряд ли барон Жирар предпримет свою акцию раньше срока. Огорченный размолвкой с Людвигом фон Зегенгеймом, Гуго рассеянно вникал в слова ехавшего рядом князя.
— У нас существует поверье, — говорил Василько, — которое, может быть, поможет вам понять душу русского человека. Однажды, в жаркий день, русич сидел под деревом, и приблизилась к нему высокая женщина, закутанная в белое покрывало. «Слыхал ли ты про Моровую язву? — спросила она. — Это — я сама. Возьми меня на плечи и обнеси по всей Руси; не минуй ни одного села, ни города; я должна везде заглянуть. За это тебе будет счастье, слава и богатство. Кругом тебя будут падать мертвые, но ты останешься невредим». Затем она обвилась длинными, исхудалыми руками вокруг шеи русича, и бедняк пошел со своей страшной ношею. На пути лежало местечко, где раздавалась музыка и весело, беззаботно гулял народ. Но язва повела своим платком — и веселье смолкло: стали рыть могилы и носить гробы. И так было везде — где бы ни проходил русич, богатые города и деревни превращались в кладбища, дрожащие жители разбегались и прятались в лесах. Наконец, добрался он до своего родного села; здесь проживали его старушка мать, любимая жена и малые дети. Отчаянье и жалость овладели душою несчастного, обманутого заморской злыдней. Решил он утопить и себя, и свою злосчастную ношу, которую сам, по глупости и доверчивости своей взвалил на плечи. Обошел он свое село, ухватил Моровую язву за руки и волосы и бросился вместе с нею с крутого берега Волги. Сам он не утонул, но чудище поганое отправил на дно речное… Крепок русский человек задним умом, а уж отваги и мужества ему не занимать. Жаль, слишком много охотников усесться на его шею! Ну да путь им всем один — в омут.
Гуго де Пейн слушал князя, но взгляд его блуждал по тянущимся вдоль дороги пальмам, уносясь к его далекой родине — к пышным, пшеничным полям Шампани, к ее лазурным, обильным рыбой рекам, синему небу и плодородной земле. Два рыцаря, витязя, заброшенные волею судьбы в далекий восточный город, чувствовали одинаковую тоску по отеческим местам. Доля воина печальна тем, что не всегда даже прах его может вернуться домой, и кости будут гнить где-нибудь под такими чуждыми пальмами, питая их корни и листья…
Внезапно внимание всадников привлек слабый женский крик, донесшийся до них слева от дороги — из поросшего папоротниками оврага.
