Бодуэн I, владевший княжеством Тивериада, графством Яффа, сеньориями Сайды, Цесарии, Бейсана, Крака, Монреаля и Сен-Абрахама, в отличие от своего необычайно популярного, но бесхитростного и неприхотливого в быту брата, Годфруа Буйонского, которого долго пришлось уговаривать принять Иерусалимский престол, любил власть и богатство, и не всегда следовал нравственным принципам, если они мешали тому и другому. Он был высоченного роста, статен, красив, имел черные, как смоль волосы и бороду, в контрасте с необычной белизной лица, которое, казалось бы, не трогает загаром жаркое солнце Палестины. Величественной осанкой, суровой речью, тоном, поступью он привлекал внимание окружающих, — и так было бы даже в том случае, если бы он был простым рыцарем. До своей военной карьеры, он являлся духовным лицом, собирая подати с бедных церквей Реймса, Камбрея и Льежа. И это могло продолжаться до самой смерти, ели бы не сумел ухватиться за колесо истории, катящееся в сторону Иерусалима. Он был образован, умен, имел утонченный вкус, любил роскошные пиры и развлечения, а став королем — приказывал нести перед собой золотой щит и дюжину ковров, расстилаемых по земле. Но нельзя было ему отказать и в мужестве, храбрости, каком-то отчаянном безрассудстве. Эта необдуманная горячность, порою, стоила ему многих бед. Годфруа: Буйонский как-то сказал о своем брате:
— Бодуэн думает, что не он создан для земли, а она — для него. Земля же достаточна для того, чтобы служить смертному временным седалищем, так как после смерти, она становится его постоянным местопребыванием.
Став королем, Бодуэн не опроверг высказывания своего великого и благородного брата. Характерный факт: в трудную для себя минуту он принудил даже Иерусалимского патриарха Адальберта выдать деньги, пожертвованные верующими католиками на церковь, которые спустил за несколько дней, устроив грандиозный пир, на котором, кажется, даже побывали тайно проникшие сквозь винные пары его враги-сельджуки. Но еще один эпизод его биографии вызвал возмущение у всех, кроме него самого. При живой жене Адели, Бодуэн вступил в святотатственный брачный союз с богатой сицилийской графиней Каролиной; естественно, из-за денег. А чтобы законная супруга, дочь армянского принца Тафнуца, не мешала ему прокучивать приданое южанки, Бодуэн запер ее в иерусалимском монастыре святой Анны. Когда же золото графини кончилось, окончилась и вся любовь. Каролина, рыдающая от негодования, была отправлена с более-менее достойными почестями на Сицилию, а Адели было милостиво разрешено вернуться обратно к супругу. Бодуэн позволил себе даже весело поругивать недальновидную сицилийку, чтобы заслужить прощение армянской принцессы.
Любил Бодуэн внезапно появляться на Иерусалимских базарах, облаченный в восточное платье. Визиты его носили хулиганский характер: со ссорами, опрокидыванием лотков с товарами и непременным мордобоем купцов. Его, конечно же, узнавали, но искусно подыгрывали королю, терпя и убытки, и затрещины. Но более всего, царственному весельчаку было по душе прибытие новых рыцарей в Иерусалим. Тут уж он давал полную волю и своей фантазии, и своему буйному нраву, когда испытывая путешественников, а когда и просто разыгрывая их.
Рекомендательные письма, переданные аббатом Сито для патриарха Адальберта, Гуго де Пейн разорвал и выбросил еще там, в Клюни, поскольку знал, что высший церковный иерарх Иерусалима, четырежды сажаемый Бодуэном I в «карцер», скорее повредит, чем поможет его обустройству при дворе. Рассчитывать следовало на личные связи иерусалимского короля с графом Шампанским, и его относительную зависимость от византийского василевса. Хотя, всем была давно известна неукротимость и неуправляемость младшего брата Годфруа Буйонского, его вспыльчивость, переходящая, порою, в откровенную жестокость.
