И горе сарбазу, не услышавшему за спиной приближения гиены! Горе полонбаши, на
миг отошедшему от дверей башни дальше чем на локоть! Сколько ни проявляю
преданности, - пусть на этом слове мстительный джинн вырвет у хана глаза, - не
могу добиться полного доверия... Видит аллах, только выманив хана из крепости,
можно устроить царю безопасный побег. Обдумано и такое. Датико уйдет раньше.
Едва Баиндур достигнет дома гречанки, пошлю караульного полонбаши узнать о
здоровье Силаха. А царь и князь Баака, переодетые в платье моих двух сарбазов,
выйдут со мной как бы проверить улицу, идущую вдоль крепости... Темная ночь
благоприятствует нам... мы свернем в сторону оврага... Обойдя круг, я условно
постучусь в дом царицы... О, сколько радости будет в тот час... Баиндур, как
бешеный, разошлет погоню, сам поскачет к границе Кахети. Но мы никуда не выедем.
Старик Горгасал недаром выстроил подземную комнату... там придется прожить царю
месяц. Потом уедут ага Папуна с Горгасалом. Царь и царица, закутанная в чадру,
будут покачиваться в кеджаве, а я, Баака и Датико, переодетые стариками, будем
сопровождать их на мулах... Ехать будем ночью оврагами, днем прятаться, - так до
первого леса. На границе Гурджистана нас встретит Папуна, а мы, уже переодетые
купцами, через Гурджистан и большие горы проследуем в Терки. Там, как сказал
Папуна, нас будет ждать северный воевода, чтобы проводить в Русию..."
До первого света обдумывал Керим затеянное. "Нет, все предусмотрено,
иншаллах!.."
А хан утром тщетно ждал назойливого мужа и, не выдержав, послал за ним
полонбаши. Не прошло и трех песочных часов, как посланный во весь опор прискакал
обратно. Дом гречанки пуст... Кто-то уверил купца, что хан заманивает его к
себе, дабы объявить его лазутчиком, истязать, как факира, и завладеть его
богатством. Испуганный грек, взвалив свои сокровища на верблюдов, ночью исчез из
Гулаби, а с ним и жена.
Вытирая холодный пот со лба, Керим в суеверном ужасе впервые подумал:
"Предопределение аллаха!.."
Одно радовало: он не посвятил в новый замысел близких его душе людей, и
потому огорчаться будет лишь сам... Нет, больше с помощью женщины он не будет
затевать серьезное дело... Ночью он постучался в домик Тэкле. Благословен аллах!
Ага Папуна, да будет ему дорога бархатом, может передать благородному Дато: царь
согласен искать убежища в Русии. Теперь нужно снова думать, как выбраться из
Гулаби... И светлая царица пусть выйдет к камню, ибо сарбазы уже забыли, что ее
не было два дня, и царь пожелал увидеть любимую у камня страдания.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Калиси! Это все равно что сказать: великолепие! Начинаясь от городской
стены, спускающейся уступами от Квадратной башни крепости до Сионского собора,
тянутся фруктовые сады, окружающие высокие княжеские дома. Сквозь яркую листву
виднеются деревянные балконы с затейливой резьбой перил, столбиков и кружевных
арок. Здесь не только дарбази, сверкающие чеканной посудой, замысловатыми
коврами, атласными подушками и бархатными мутаками, изящно сгруппированными на
широких тахтах, но и мсахури, разодетые как на праздник, кажутся украшением
княжеского дома. И незыблемо, как было при прадедах, в зимние недели пылают
смолистые поленья в бухари-каминах, а в летние месяцы стены охлаждает сквозной
ветер. О, кто из тбилисцев не знает, как пышно цветет жизнь владетелей в
благоухающем Калиси! Разве не из глубин балконов доносятся нежные звуки чонгури,
тари, чанги, тонко отделанных перламутром и черным деревом? Да и не только
музыкой услаждают свой слух князья, княгини и княжны. Пергаментные книги,
украшающие ниши, изредка вынимаются и раскладываются на арабских столиках, и
тогда чтецы, напоминающие надземных духов в голубых одеяниях, вызывают
восхищение владетелей одами Чахрухадзе, строфами Иоанна Шавтели и песнопеньями
Руставели. А фамильные мечи и клинки, отягощающие стены, напоминают о своем
участии в добывании высших благ, олицетворяющих княжеское достоинство. Ни войны,
ни страсти, пылающие в замках царей, не нарушают этот освященный традициями
порядок. Бывает, заколеблется на миг, словно от землетрясения, торжественная
жизнь, - и снова звенят чонгури, льется вино...
Вот и сегодня сумрачный Зураб внезапно прибыл к князю Вахтангу Кочакидзе
и нарушил праздничный пир прервав чонгуристов. Немногословно приветствовал о
молодящуюся княгиню, как горный медведь, прошел ковровую комнату, закрылся с
владетелем и проговорил до вторых петухов.
Едва рассвет коснулся купола Сиона, гонец князя Кочакидзе помчался в дом
Микеладзе. Князь Константинэ, сухощавый и напыщенный, с неудовольствием опустил
обратно на тарелку кусок баранины, важно принял от гонца свиток, направился в
нардовую комнату, углубился в чтение, - побагровел, схватил гусиное перо,
принялся строчить.
Вскоре гонец князя примчался в дом Джорджадзе. Князь Николоз поморщился,
торопливо допил чашу вина, провел пальцами по пепельным усам, отпустил гонца и
закрылся со свитком в садовой комнате. Проклиная азнауров и прочих чертей,
распрями мутящих гладь княжеской реки, стал писать князю Качибадзе.
