себе хитрость или тревогу... Въезжали знатные путешественники в удивительных
одеяниях, услаждая царя рассказами о скитаниях по морям и о жизни в чужеземных
странах. Въезжали и важные купцы в тюрбанах или остроконечных шапках,
раскладывали перед разгоревшимися глазами цариц и княжон драгоценную парчу,
бархат, шелка, рассыпая бледно-розовый жемчуг или тонкие изделия. Въезжали
атабаги Самцхийский и Лорийский, в блестящих одеяниях, заносчивые и
высокомерные, - они хвастали покровительством султана и своей независимостью...
Въезжали и суровые монахи, повествуя о чудесах господних... Но никогда не
въезжали...
Нет! Нет! Тбилисцы, толпящиеся у наружной стены Метехи, не ошиблись: в
главные ворота Метехи въезжали жены и наложницы Исмаил-хана. Верблюды,
разукрашенные бусами и пестрыми кисеями, немилосердно звеня колокольчиками и
бубенцами, покачивали на горбах нарядные паланкины.
Удивленные конюхи, чубукчи, нукери, стольники и множество других слуг
толпились на каменном дворе, непривычно бездействуя, а потому покрикивая, не
зная на кого.
Скрытые густым плющом, как зеленым занавесом, царь Симон, Хосро-мирза и
Шадиман расположились на резном балкончике, наблюдая за караваном.
Колышется легкий шелк пирханы; чуть приоткрыв чадру, сквозь сетчатую
вышивку "джерам-ханум" миндалевидными глазами, над которыми в одну линию свелись
соболиные брови, с жадным любопытством рассматривают Метехи. Молодые ханы в
парчовых кефсах и при саблях, угрюмые евнухи в темных халатах, карлики в
обезьяньих шкурах, вереница стражников с высокими копьями, образующими
двигающуюся решетку, сопровождают из Тбилисской крепости в Метехский замок гарем
Исмаил-хана.
Отдельной группой, на конях, обвешанных побрякушками, следуют за
караваном князья, княгини и княжны, "имевшие - по словам Шадимана -
неосторожность несколько лет назад впорхнуть в крепость за царем Симоном".
Многие поблекли, как цветок в Аравийской пустыне, многие с тоски состарились,
как роза без воды. Совсем молодые оплакивали погибшую под чадрой юность... И
сейчас, миновав ворота Метехского замка, они ликовали, сбрасывая ненавистное
шелковое покрывало. Как воскресшие, они славят солнце, слегка щурясь от слишком
яркого света. Снова увидят они родных, друзей, снова поплывут в картули,
притворно уклоняясь от преследующего витязя, снова станут воодушевлять охотников
чарующей улыбкой. О господи, как ужасен персидский рай!
- О господи, - недоумевающе пожал плечами Шадиман, - почему женщины
отвергают спасительное покрывало? Посмотри, мой царь, бутоны превратились в
розы, а розы обратно в бутоны, но уже без лепестков. А вот княгиня Натиа! Совсем
осенней тхемали стала; ей бы я посоветовал дразнить воображение мужчин,
прикрывшись двумя чадрами.
- Я знал одну, - вздохнул Хосро, - ей годы приносили только победы. Она
подобно алмазу: чем дольше шлифуешь, тем больше сверкает.
- Как зовется подобное чудо?
- Княгиня Хорешани, дочь князя Газнели.
- Ты, царевич, хочешь сказать, жена азнаура Кавтарадзе?
- Я бы не отказался от радости забыть эту фамилию.
- Почему? Кажется, азнаур оказал тебе своевременную услугу, пустив стрелу
в дикого козла. Такая удаль дала тебе возможность преподнести козла удивленному
"льву Ирана". - И Шадиман, будто не замечая неудовольствия Хосро, продолжал
язвительно отплачивать царевичу за метехские привидения. - Говорят, мой царевич,
после случая с козлом шах удвоил свою благосклонность к тебе.
- Вижу, мой Шадиман, твои лазутчики не страшатся отвесных скал, откуда
могут свалиться даже слишком зрячие.
Покоробленный намеком, Шадиман подумал: "Пожалуй, не следовало напоминать
мстительному Багратиду неприятное ему". Хорошо, радостный крик пожилой княгини
Вачнадзе вовремя оборвал разговор.
- ...Смотри, Халаси, царевич Хосро! Благородный Хосро! Любитель пиров и
состязаний! Царевич, приветствуем и восхищаемся!
- Узнала! - засмеялся Хосро. - Еще при моем отце блистала. От такой даже
каменная стена не укроет. А Халаси - дочь?
- Ради дочери и поскакала в крепость, - воспользовался Шадиман случаем
изменить разговор, - думала, царь удостоит внимания.
- Напрасно думала, я с шах-ин-шахом породнюсь, - высокомерно произнес
Симон.
Сутолока. Суматоха. Галдящим табором жены и наложницы Исмаил-хана и
наложницы молодых ханов подымались по лестницам в приготовленные для них
помещения.
Одно радовало Шадимана: Исмаил-хан через пятницу выступает в Телави,
откуда уже бежал Теймураз, и забирает с собою свое пестрое стадо... "А
княгини?.. Как только явится возможность, разбросаю по замкам... родные
соскучились... Метехи следует обновить свежими красками и свежими розами.
Гульшари поможет. Необходимо и молодых князей знатных фамилий пригласить в свиту
царя - пусть учатся придворному притворству, проискам и преданности царю...
вернее, мне, Шадиману".
Двухдневный пир в честь "воскресших" княгинь, или, как говорили княжны, в
честь снятия чадры, прошел шумно. В гареме тоже пиршество. Персиянки сияли,
позванивая золотыми браслетами на ногах, розовеющих из-под чапчура-швльвар:
наконец в Телави у них будет свой эндерун - дворец Теймураза, и они вздохнут
свободно, зажив привычной жизнью Исфахана.
