Еще Метехи спал, изнемогший после плясок, пения и обильного пиршества,
как в покои Шадимана ворвался взволнованный чубукчи. Он имел право тревожить
князя в часы сна или раздумья.
- Мой светлый князь! - закричал чубукчи. - Скорей! Тбилиси как смола в
котле кипит! Посередине площади майдана в землю вбит шест, а на нем голова
минбаши Надира, сына советника шаха Аббаса, отважного из отважных Юсуф-хана!
Шадиман вскочил, схватил перстни и, сбегая по лестнице и нанизывая их на
пальцы, чуть не столкнулся с взволнованным Хосро. Царевича разбудил Гассан,
теперь испуганно выглядывавший из-за мраморного тура.
Взлетев на коней, Хосро-мирза и Шадиман в сопровождении оруженосцев и
телохранителей помчались к майдану.
Кажется, в домах ни одной души не осталось. Площадь, прилегающие к ней
улочки, громоздящиеся одна на другую крыши были запружены народом. Неумолчный
гул до краев наполнял майдан. Сосед не слышал соседа.
Вдруг толпа шарахнулась и смолкла. Блестящие всадники на всем скаку
осадили коней. Хосро с ужасом смотрел на торчащую на шесте голову. Красивый
Надир был любимым сыном могущественного Юсуф-хана, которому шах Аббас недавно
присвоил звание пятого советника. Как мечтал Юсуф о победах своего наследника
над грузинами! Как просил Хосро-мирзу содействовать славе Надира!
- Сыновья сожженного отца! Кто? Кто решился на такое злодейство?! Выдать!
Иначе половину Тбилиси за хана перережу! - закричал откуда-то вынырнувший на
взмыленном коне Исмаил-хан и плетью обжег стоявшего рядом старого амкара. - Хак-
бо-сэр-эт!
Горожане, объятые ужасом, молчали. А майдан уже оцепляли кизилбаши,
сверкая саблями.
- Советую, люди, исполнить приказание Исмаил-хана. Нельзя допустить,
чтобы из-за одного преступника пострадали тысячи! - Шадиман озабоченно оглядывал
помертвевших тбилисцев. - Может, боитесь? Обещаю награду тому, кто укажет!
- Награду? Грязные кьяфыры! Если не скажете, через час весь Тбилиси
выкупаю в огне!
Толпа словно окаменела. Слегка приподнялись кизилбашские сабли, готовые
взвизгнуть.
Вперед выступил старый чеканщик Ясе. Он спокойно приблизился к Хосро-
мирзе, снял шапочку, низко поклонился.
Взволнованный гул пронесся над всколыхнувшейся площадью: "Неужели на себя
возьмет?!"
- Светлый царевич Хосро, я твоему отцу, царю Дауду, панцирь выковал.
Тогда ты красивым мальчиком был, все говорил: "Ясе, а мне почему панциря не
принес?" Я обещал: когда царем будешь, непременно принесу... Высокочтимый князь
Шадиман, и к тебе мои слова. Кто из грузин такую беду на себя нагонит? Разве мы
не знаем, что не только за хана, а даже за коня хана нас всех перережут...
- Замолчи, проклятый старик! - свирепо выкрикнул Исмаил-хан. - Я знаю
ваши хитрости! Бисмиллах, меня воспоминаниями о панцирях не обманешь!
- Мне, хан, поздно обманывать, мне скоро сто лет будет! Я за народ
тбилисский говорю... Не виновны мы.
Это не грузины, а наш враг злодейство совершил ради грабежа города, -
больше некому...
- Что? И ты, педэр сухтэ, смеешь тень набрасывать на моих сарбазов? Алла!
Ялла! Зажечь факелами Тбилиси!
- Постой, хан, - сдвинул брови Хосро, и на его скуластом лице отразилась
несгибаемая воля. - Люди, да не уменьшится ваша тень на земле, не подвергайте
себя смертельной опасности! Скажите - кто, и...
- Я! - неожиданно выкрикнула Циала и, руками, словно крыльями воздух,
рассекая толпу, протиснулась вперед.
Вызывающе разодетая в яркие шелка и парчу, с пылающими радостью глазами,
яростно стуча серебряными кастаньетами и невероятно изгибаясь, она в дикой
пляске закружилась вокруг шеста.
Сам Шадиман не в силах был скрыть растерянность.
- Я срезала вот этим ханжалом, - она выхватила из-за лифа кривой нож и
потрясла им, - башку вашему красивому хану! Мой Паата еще красивее был, но это
не остановило вас, проклятых богом персов!.. Мой Паата, слышишь меня? Ты
отомщен! Смотри, как я веселюсь!.. - Циала с песней и безудержным хохотом снова
понеслась в неистовом танце.
- О дочь шайтана! О собачья слюна! Изловить! - взревел Исмаил-хан. - Тут
же у шеста содрать кожу!
Внезапно из толпы выскочила Нуца, со сбившихся волос набок сползал
платок. Она неистово заколотила себя в грудь:
- Опомнись, потерявшая ум! Люди, люди, кто поверил больной? Это моя дочь!
Горе мне! Горе! Жениха ее на войне убили, теперь днем кричит, ночью, как сатана,
покоя не дает, бредит!.. - Нуца метнулась к Шадиману. - Вай ме, светлый князь!
Разве возможно, чтобы девушка на такое решилась?! Я сюда прибежала, дверь забыла
закрыть, - сумасшедшая сундук открыла, как на праздник нарядилась! - Нуца
порывисто обернулась. - Люди, кто знает мою несчастную дочь? Вай ме! Кто знает
ее черную болезнь? Разве здоровый возьмет на свою душу страшное дело?!
- Неправда! Я сама смерти ищу. Я... я сладким танцем завлекла его! Пусть
окаянные персы видят мою месть!..
- Я знаю твою больную дочь, - амкар Сиуш решительно вышел вперед, - и
знаю, чьих рук кровавое дело! Недаром вчера цирюльник, турок Ахмед, грозил:
"Такой шахсей-вахсей вам устроим, всех как баранов пострижем!" - говорит, а сам
бритву точит. Я внимания не обратил, думал - врет шакал. Разве шах-ин-шах, да
