слепить. А казак без хитрости: захотел - ты цел; захотел - хлоп на прицел!
- Ладно, - отмахнулся Меркушка, - расписал дугу, а конь - серый! А врагов
Руси ты чем потчевать будешь? Медом?
- Для врагов Руси у нас пощады нет. А только зипуны у нас серые, да умы
бархатные, - наставительно проговорил Каланча, носком сапога вороша золу, -
потому и нет для казака ближе друга, чем гурда вострая и пищаль бойкая. Ходил я
с ними на сине море, на Черное, охотиться, на Кум-реку, на Кубань - ясырей
добывать, на Волгу-матушку - рыбку ловить, под Астрахань, на низовье, - за
добычею, в Сибирь - пушистых зверей пострелять.
- В Сибири, сказывают, медведь в татарской шапке лапой мед со звезд
сгребает.
- Эге, сгребает... Мой прадед бачил... - И хорунжий бочком перекатился на
левую сторону.
Меркушка спокойно переложил пищаль на правую сторону.
Хорунжий обозлился:
- Да что ж така за цаца? Пальцем не тронь! Уж пищаль твоя не заворожена
ль накрепко?
- Заворожена... как прилажусь да садану огнем, так с медведя татарская
шапка сиганет зайцем.
Казаки захохотали так дружно, что и Меркушка, не выдержав, тоже прыснул.
Выпили еще, крякнули, Вавило провел по усам.
- Уступи-ка, стрелец, пищаль, папаху цехинов отмерю.
- Не продается, - Меркушка переложил пищаль на другую сторону. - В ней
душа, а не железо. Она - звезда путевая. А кто сворует, сшибу!
- Вот навалился, бесов сын! - хорунжий приветливо взглянул на Меркушку.
Меркушка ударил шапкой о колено, сбивая пыль.
- К воеводе пора... Челом бью!
- На доброе здравье! - пожелали казаки.
Белый поднялся на вышку и, словно степной орлик, стал зорко всматриваться
в темнеющую даль.
Кликнув стрельцов, Меркушка подошел к своему вороному Ховану, подтянул
подпруги и одним махом взлетел на седло, под которым синел чепрак с двуглавым
орлом.
По две в ряд лихо следовали за Меркушкой десять стрельцов. Со стороны
моря низко летела оранжево-красная птица. "Жар-птица!" - решил Меркушка,
взмахивая нагайкой. - От каспицкой волны в полет ринулась, а до Москвы крылом не
достанет. Широка Русь, в четыре неба строится..."
Медный загар ровно лег на лицо боярина, жаркий ветер подсветлил бороду, а
вторая склада на переносице являла ту озабоченность, которая охватила Юрия
Хворостинина, как только он принял в Терках булаву воеводы.
Воеводствовать на Тереке - это не то, что в Володимире иль Новгороде. И
там дел с полный короб, а здесь и дух перевести некогда. Лишь утвердилось
Московское царство в устьях Волги, как открылись перед ним ворота пестрого
Прикавказья. Князья и ханы ссорились друг с другом, терпели от крымцев, а как
почувствовали мощную поступь России, бросились с просьбами кто о союзе, кто о
свободной торговле в Астрахани, кто о подданстве. И незаметно, волею-неволею
затягивается Русия все далее и далее на Восток, к Кавказу, а теперь, почитай, и
за него.
Правда, вначале, при Василии Третьем, а там при Иоанне Четвертом, Москва
и посохом стукнуть не успела, как у самого Кавказского хребта появились казаки.
Но теперь строго следила за ними, чтобы не озорничали и царскому имени
позора не чинили, не давали бы повода для речей мерзких, что-де воровские люди
по Руси разбрелись... А станут казаки и впредь выгодно открывать новые пути для
просторов царства и торговое и ратное дело соблюдать, помощь Москва окажет
ядрами, свинчатными и железными, да и порохом тоже.
Но не легко воеводе Хворостинину держать в крепкой руке Терки. Люд здесь
непокорный, гулящий. Беглые казаки с Днепра, Дона - их не утеснишь, силком не
возьмешь. Берендеи! Бродники! Вольница - перекати-поле! И за черкесами гляди
здесь на линии в оба, не только саблю из ножон, усы утянут - не заметишь!
Богатое убранство дома воеводы показывало степень состоятельности
государства. И хоть не оправилась еще Москва от потрясений Смутного времени, дом
воеводы славился старинной утварью, взятой из запасов московских хором, и
персидскими коврами. Справа от кресла, обитого алым бархатом, покоилось знамя
воеводства: на белом поле святой Георгий, пронзающий дракона копьем, - герб
царствующего города Москвы; а в верхнем углу под синим гребнем гор изгибающаяся
река. Слева, на поставце, возлежали на багряной парче регалии воеводы: булава-
жезл - позолоченное яблоко на черене - и палаш в вызолоченных ножнах, усеянных
бирюзой, рубинами и яшмой.
Хворостинин задумчиво прошелся по горнице, остановился у окна. За
воеводским двором виднелись на площади длинные пушки - "гауфницы", по бокам
стояли тяжелые половинные картауны - крепостные орудия. Подальше за деревьями
простиралась деревянная стена и высились башни, щедро снабженные большими и
малыми пушками. Три приказа в Терках под рукой его, воеводы, и к каждому
приставлено по пятьсот стрельцов. Сила! И всего в полуверсте от морского пути в
Иран.
Погруженный в размышления воевода подошел к столу, покрытому алым сукном,
положил бархатную подушку на скамью, уселся, высвободил из груды свитков
серебряную чернильницу, вооружился гусиным пером, придвинул послание думного
дьяка и стал подчеркивать места особо важные:
"...аглицким купцам, в Персию следующим, препятствий не чинить, а ссылку
