рыцарских выражениях успокаивал чуть побледневшую Русудан: "Пути господни
неисповедимы. Все может обернуться иначе", - и, коснувшись нагрудного креста,
елейно советовал положиться на божью волю...
Наконец прискакали "барсы". Не было здесь Матарса и Пануша, которые
вместе с Нодаром Квливидзе умчались к Жинвальскому мосту выполнять замысел
Саакадзе. Не было здесь и Элизбара, который со своей дружиной беспрестанно
устраивал засады на Кахетинской дороге. На доспехах "барсов" тускнели вмятины от
сабельных ударов, лица покрылись слоем пыли, усы пропахли дымом костров.
Подтянутые и стремительные, как всегда в часы, чреватые опасностью, "барсы"
принесли жестокую весть: надо спешно покидать Носте! Неизвестно, как при помощи
князей и попустительстве церкови пойдет дальше завоевание Картли царевичем
Хосро. Да и как бы выгодно ни было Шадиману уберечь Носте, сомнительно, чтобы
князья Магаладзе, Цицишвили, Качибадзе и подобные им собачьи сыны не
воспользовались отсутствием мужественных ностевцев и не напали бы на ненавистное
им "логово барса"...
Ранний рассвет. Чуть блеснуло скрытое опаловым маревом солнце. Тихо
распахнулись ворота замка Носте...
Последней выехала и не оглянулась Русудан. Молчаливый Даутбек выравнял
рядом с ее буланым иноходцем своего Шевардени. Димитрий на миг задержался,
свесился с седла и еще раз обнял деда. Дрожащими пальцами дед провел по желтым
цаги Димитрия и заплакал бы, если б не улыбнулся.
Немного отъехав, Георгий Саакадзе и его верные "барсы" повернули коней в
сторону Носте, развернулись в полукольцо, скинули папахи, выхватили из ножен
шашки и троекратным их взмахом простились с никогда не увядающей родной землей.
Затуманились глаза витязей, а Ростом тяжело уронил голову на грудь.
Бесшумно закрыл дед Димитрия окованные железом ворота. Так бесшумно
отправляются в путь, откуда не возвращаются... На листьях дрожали росинки,
опустили ветки примолкшие деревья, всколыхнулся было и замер предутренний
ветерок...
Все близкие Моурави направлялись в Самцхе-Саатабаго, к пределам Ахалцихе.
Там, в суровом, недоступном для врагов замке, решил Саакадзе укрыть свою семью.
Из семейств "барсов" одна Хорешани последовала за Русудан. Остальным ничего не
угрожало в их наделах. По желанию Ростома даже его семья переехала к старикам
Гогоришвили, родителям Миранды.
Хорешани подъехала вплотную к Русудан:
- Смотри, дорогая, как величественно парит орел над позолоченной солнцем
вершиной.
- Он одинок, и, может, радость ему заменяют простор и солнце...
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Облокотясь на завесную пищаль, Меркушка наблюдал за дюжими стрельцами,
сколачивавшими сторожевую вышку. Двое молодцов, выбив из бочки днище, окунали
бревно в смолу, понатужившись, подкатывали его к нижней площадке и обвязывали
корабельным канатом. "Эх, взяли!.. Еще раз взяли!.." Бревно подхватывали
теснившиеся на верху вышки стрельцы. Сыпались на подстилку самарские гвозди, в
воздухе мелькали тульские топоры, орловские молотки, елецкие рубанки. Работа
спорилась. Крутая лесенка уходила под самую островерхую крышу.
Придерживая саблю и стуча подкованными сапогами, Меркушка поднялся на
помост. Оглянулся. Позади уходила в голубоватое марево степь, слева - Тюмень, в
дреме лениво плескалась каспийская вода, высились Чеченские горы. Вышка стояла,
как журавль, на миг задержавший свой важный шаг. Дальше, справа за горами,
московской земле конец.
Теплынь размаривала. Меркушка расстегнул ворот, коснулся позолоченной
цепочки, обвивавшей смуглую шею, и вдруг насупился. Из-под пригорка подымался
дым от костра, и в серо-сизых струях привиделась Меркушке боярышня Хованская.
Дороги ли тянулись по степи или густые косы? Кокошник ли кренился в сторону гор,
или быстролетное облачко? Не мог разобрать Меркушка и дивился тому, как влекут
его, словно в омут, несказанная голубая поволока и жемчужные отсветы, освещающие
незнакомую даль.
Сердито встряхнул копной волос Меркушка: негоже молодцу, забубенной
головушке, поддаваться чарам. Но так жизненно было видение, что не стерпел
Меркушка, потянулся к гибкой талии... и ощутил в своей здоровенной руке холодный
ствол пищали. Топнул ногой, захохотал.
Сидевшие вокруг костра сторожевые казаки - Петр Среда, Герасим Белый и
Фрол Каланча, вскинув головы, недоуменно уставились на Меркушку: уж не рехнулся
ли? Но Меркушка задорно подмигнул казакам, махнул на закопченный котелок,
подвешенный к треножнику, и крикнул, что уха в кипятке так пляшет, как водяной
на свадьбе у кумы.
- Да ну? А я поцеловал куму, да и губу в суму! - ответил Петр Среда. - А
ты слезай, ухач, с высоты и подкрепись янтарем.
Меркушка не заставил повторять приглашение, проворно сбежав по лесенке,
подсел к костру.
Легким, шагом подошел хорунжий Вавило Бурсак, лихой терец с иссиня-черным
оселедцем за левым ухом. Пожелав казакам и стрелецкому десятнику доброго
здоровья, сел в круг и вытащил из бездонного кармана широченных шаровар баклагу
и чарку. Знатная горилка пошла по кругу.
Чувствовал себя Меркушка среди казаков, как налим в воде. Пил - аж дух
захватывало, гоготал - кони вздрагивали, веселил до упаду. Зачерпнув последнюю
