производить: какой товар везут и польза какая от них Московскому царству..."
Вошел дежурный стрелец, сказал, что пятисотенный дожидает за порогом.
Воевода утвердительно махнул рукой: "Введи!"
Овчина-Телепень-Оболенский перенял от прадедов, именитых бояр, ведших
свой род от Рюриковичей и впавших в немилость при Грозном, величавую осанку и
ратную доблесть. Владел он землей под Истрой, где любил зимой обкладывать
медведя в берлоге, а летом ходить босиком, взбираться на высоченные дубы и
отпиливать засохшие ветви, причудливо черневшие на светлом фоне неба, или водить
по реке между плакучими ивами плоскодонку. Отсутствие золота, которым владели
его прадеды, привело его на стрелецкую службу, любовь к приволью - на Терскую
линию. Сейчас, прослышав, что в Черкесских горах туры, он пришел просить воеводу
отпустить его с партией стрельцов на знатную охоту.
Вошел Лев Дмитриевич независимо и отдал поклон почтительный, но не
слишком низкий. Наряд его не отличался роскошью, но рукоятка сабли горела
сапфирами и рубинами. Он бегло взглянул на рукописные книги в переплетах из
свиной кожи, задержал взгляд на кольчуге с наручами из тонких колец и бармах и,
по приглашению воеводы, опустился на скамью, крытую ковром.
Блики от узорчатой лампады падали на старинный образ Спаса
Нерукотворного. Подавшись в полумглу, Хворостинин выслушал жаркую просьбу
пятисотенного, подумал и отказал: "Не до туров!"
Овчина-Телепень нахмурился: "надобно поразмяться", и затеребил
коричневатые усики, смешно оседлавшие его верхнюю губу.
Воеводе пришелся по сердцу порывистый начальник пяти сотен стрельцов.
Властно хлопнул в ладоши, приказал слуге подать две братины с вишневым медом.
Запенились заздравные сосуды. Не успел Лев Дмитриевич прочесть надпись, вьющуюся
вокруг братины: "Питие во утоление жажды человеком здравие сотворяет, безмерно
же вельми повреждает", и прикоснуться к заманчивому напитку, как за белой
завесой послышался конский топот, крики караульных, зычный голос Меркушки, чьи-
то голоса, чужеземная речь.
Вбежал сотник, стараясь не бряцать саблей: - Прикажи принять, боярин...
Из земли Иверской, от грузинцев гонец!..
Удивленно приподняв бровь, Хворостинин приказал подать другой кафтан.
Любопытствуя, Овчина-Телепень поспешил за дверь, встретить гонца.
В парчовом охабне с широкими на груди застежками, украшенными жемчугом и
золотыми кисточками, боярин казался еще шире в плечах. Держась чинно, он усадил
Омара и напряженно стал вглядываться в послание так полюбившегося ему в Москве
свитского дворянина, грузина Дато.
В черной чохе, с шашкой в черных ножнах, с черным кинжалом на черном
поясе, верный слуга княгини Хорешани принес с собой, казалось, тень того мрака,
который окутал сейчас грузинскую землю. Сурово сомкнув губы, Омар устремил на
воеводу взор, отражавший скорбь и притаившуюся досаду. Живя раньше в Терках, он
полюбил русских за широту души, за грустные напевы и бесшабашную удаль. Не без
труда в течение трех лет учился он изъясняться по-русски и легко привык к
тульскому ружью, сменившему потемневший от времени лук в мохнатом чехле за
плечом.
Приглашенный воеводой на беседу пятисотенный слушал перечень неслыханных
надругательств.
Затем Омар зачитал по-татарски текст послания:
- "...Нечестивые персы, боярин, опустошили Картли-Кахетинское царство,
вонзили когти в сердце страны - Тбилиси. Один лишь верный сын отечества - наш
полководец Георгий Саакадзе - продолжает вести с ними неравный бой. Рассчитывал
он на приход к нему грузин-горцев, отважных хевсуров. Но Хосро-мирза,
вероотступник, раб шаха Аббаса, почуяв для себя смертельную опасность,
стремительно, с помощью предателей-князей, успел проникнуть в ущелье Арагви,
закрыл тысячами сарбазов все проходы в Хевсурети и оцепил горы смертельным
кольцом. Георгий Саакадзе говорит: победа возможна, но путь к ней - путь в
Хевсурети.
Больше воздуха необходимо нам прорваться в Хевсурети, освободить горные
тропы. Тогда хевсуры хлынут лавиной вниз, сметут врага и соединят свою конницу с
конницей Георгия Саакадзе. Но у персов, закрывших сейчас Хевсурети, огненный бой
и намного превосходящая нас, грузин, сила. Одна отвага и один клинок против
тысячи тысяч мушкетов бессильны!
Обращаюсь к тебе, боярин, с великой просьбой: снаряди и отпусти к нам для
боя за Хевсурети стрельцов с огненным боем.
Спеши, боярин, с воинской помощью. Сегодня ты меня одолжишь мечом, завтра
- я тебя. Волею судьбы наши земли стали сопредельны. Лишь снеговая гора
разделяет нас. Быть может, недалек день, когда и гора раздвинется и соединит нас
навек большая дорога. Тогда и слава дней наших останется славой, а позор -
позором. Я не стращаю тебя, ты мне и в стольной Москве представился витязем, я
призываю тебя на справедливое и святое дело. Выкажи ныне веру свою во Христа,
храбрость, мужество и братскую любовь!
Руку приложил в Иверии, охваченной огнем,
верный тебе азнаур
Дато Кавтарадзе".
Хворостинин старался трезво взвесить каждое слово, но послание было
начертано кровью и отзывалось сердце как набат. Полный раздумья, он спросил
гонца по-татарски, что должен тот добавить еще к посланию? Омар в знак уважения
