видя их, громко, в крик, пробасил в воздух:
- О ты, царь вселенной, премудрое слово, даруй победу над врагами, как
некогда даровал благочестивому и великому Константину!
- Чуем победу, батько! - обрадованно подтвердил хорунжий.
Как ушатом холодной воды, обдал его взглядом Хворостинин. И еще громче,
чтоб за окном услышали:
- Пошто лаешь? Я о победе молвлю над варварскими людьми, над разбойными,
что делу государеву измену творят. Непригоже царя нашего самодержца с аббас-
шаховым величеством ссорить. Непригоже бесчестить и патриарха, первосвятителя
московского. А посему...
Пятисотенный прикусил губу, кровь ударила в лицо. Мысленно вырвал палаш
из мясистой руки Юрия Богдановича и мысленно же полоснул его промежду глаз. А
Меркушку потянуло скинуть с застылых плеч стрелецкий кафтан, скомкать, швырнуть
под воеводские чоботы: пусть, пес тароватый, топчет его серебряными скобами
каблуков! А самому натянуть дерюгу и сигануть за гребень. Для келаря клеть, а не
для Меркушки.
Сдвинув нависшие над ледяными глазами брови, боярин, не разбавляя речь
сладкой водицей, сухо заключил:
- А посему: в помощи грузинцам отказать. Гонца же без ответной грамоты
отпустить восвояси, - и, вскинув руку, точно стремясь не допустить прекословия,
подозвал пятисотенного.
Овчина-Телепень мрачно взглянул в глаза воеводе. Точно щитом - булат,
отразил Хворостинин тяжелый взгляд и сказал, чеканя слова, как монету, громко,
но чуть теплее:
- Ты, Лев Дмитриевич, на туров за горы собирался?
- Собирался.
- Не держу. Бери Меркушку с собой, а то у десятского под пятами будто
уголь раскаленный. Две сотни ездовых стрельцов из своих сам снаряди с толком. В
колокола не бей, выступай без звона спопошного да без шума, чтобы государеву
имени никакого бесчестья не было.
- Уразумел, боярин.
- Чаю, уразумел, что охота твоя тайная? Дабы иным стрелецким начальникам,
кои на Тереке остаются на страже, обидой не показалось, что не они, царевы
слуги, а ты, слуга царев, на гребень вышел.
- За милость благодарствую!
- Иссеки туров вдосталь и ребра им поизломай, дабы глядели отныне с
опаской и страхом на московский самопал! - И Хворостинин палашом прикоснулся к
плечу пятисотенного, точно благословлял его на ратный труд.
Отлегло от сердца у Меркушки: хитро задумал боярин!
Подозвал Юрий Богданович и просиявшего Меркушку, строго наказал пищалью
хованской, как подобает служить.
- А с гонцом, что грузинцы прислали, скачи заодно, дабы душевредства над
ним никто не сотворил. Скачи так до самого гребня, а за гребнем тем вечный мрак,
и инда с Терков мне, воеводе, ничего толком не узреть.
- Коли поближе дойдем, боярин, то и узрим, кто тур, а кто турок. А охота
мне - та же государева служба.
- Добро! Под кафтан кольчатую сетку надень, дабы рог насквозь не пробрал,
- сказал Хворостинин, насилу сдерживая улыбку.
Пришлась по вкусу Вавиле Бурсаку изворотливость воеводы. Он даже охнул,
да так, что занавесь на окне встрепенулась. Хворостинин искоса поглядел на
казака:
"Глас высокий и звонкий, являет человека крепкого, сильного, смелого,
своевольного, никому в словесах не верующего". И проговорил наставительно:
- А казаку славно имя государево нести от моря и до моря, от рек и до
конца вселенной.
- Славно.
- Славно-то славно, но не без доброй пищали. Сзывай казаков терских да
гребенских - тоже на бой туров. Борзо охотничай. За груду рогов не токмо ручницу
- тюфяк у кизилбашцев сменяешь.
- Э-ге! Сгребу бесовы рога на самый воз, въеду к басурманам на майдан:
так, мол, и так, добрии чоловики, раскупай товар! А сам, как дивчина, потуплю в
землю очи и пищаль от смущения задом наперед выставлю.
Хворостинин прищурил глаза и не сдержал смеха. Раскатисто вторили воеводе
Овчина-Телепень и Меркушка. Но воевода резко умолк, грозно взглянул на Меркушку
и ногой притопнул: непригоже-де холопу уста не в свой час разверзать! Знай, мол,
сверчок, свой шесток!
Умолк и Меркушка. Надолго ли?
Прошелся Юрий Богданович по горнице, тяжело опустился в кресло, взял
булаву, провел ладонью по бирюзовым и яхонтовым вставкам.
- Сбор не затягивать, а выступать засветло. И помнить одно накрепко: небо
лубяно и земля лубяна, а как в земле мертвые не слышат ничего, так и я,
Хворостинин, на Тереке лишнего ничего не услышу. Мне зеленой морской нитью
астраханский берег и персидский сшивать, Хвалынское море к Москве близить. Вам
же сквозь белую гору большую дорогу прорывать. На том и порешим. Ну,
пятисотенный, подавай знак: труби поход...
Выставив правую ногу и подбоченившись, Ерошка Моксаков во всю прыть дул в
полковую трубу. Стекаясь на будоражащий рокот, стрельцы дивились: призыв был не
на бой, не тревожный, а развеселый:
Не охо-о-ту
вы-хо-ди-и-и!
Пищаль с хо-о-о-ду,
за-ря-ди-и-и-и!
Во го-рах ли-и-и,
во сте-пи-и-и-и
Зве-ря круп-но-о-о-го
под-це-пи-и-и-и!
Площадь перед двухэтажным бревенчатым зданием, где размещалась вторая
полутысяча, живо заполнилась стрельцами в светло-зеленых суконных кафтанах.
Бряцая саблями, они теснились к огромной бочке, на которой, запрокинув голову и
не отрывая от губ серебряного мундштука, гордо возвышался сигнальщик.
- Э-гей, Брошка! Дуй до горы! Почитай, уже с полнеба сдул!
