Долго лежал на тахте Георгий, закинув под голову руки. Уже порозовевшее
солнце выглядывало из-за гор, уже где-то призывно играла свирель пастуха, уже
несколько раз Эрасти тревожно прошелся мимо дверей, а Георгий, прикрыв глаза, не
мог отделаться от обаяния маджамы, увлекшей его в мир благоухающих роз... Сейчас
ему было немножко неловко вспоминать, как он, суровый воин, опьяненный маджамой
"Спор вина с устами", вдруг, сам неожиданно для себя, упал на колено и поцеловал
край одежды стихотворца. Хорошо еще, что такое проявление легкомыслия Джандиери
истолковал как верный шаг политика и одобрительно кивнул головой, ибо в этот миг
и остальные застольники заметили необычно просиявшее лицо Теймураза. Совсем
рядом ясно донесся шепот Чолокашвили: "Царь сейчас решил отдать царевну Зурабу
Эристави".
- Приходится ликовать, спокойный верблюд, - встретил Саакадзе нетерпеливо
ворвавшегося Эрасти, - что венценосец не догадался маджамами побуждать князей к
измене мне, иначе я вынужден был бы признать себя побежденным. И то правда, что
можно противопоставить его вдохновенным одам, способным испепелить душу,
искривить путь, сбросить колесницу в бездну.
- Не знаю, Моурави, почему ты опутался напевами царя, но хорошо знаю,
почему я, верблюд, уподобился ишаку и упрямо отгонял от твоего порога
владетельных баранов, которые, обнявшись с "барсами", до третьих петухов
нараспев читали маджаму царя Теймураза.
Восхищение Моурави и поклонение азнауров опьянили стихотворца, но не
царя. Утром царь с ближайшими советниками еще раз трезво взвесил все выгоды от
сближения Арагви и Алазани и повелел вынести по правую сторону трона царские
регалии, по левую - знамена Кахети и Картли.
И не успел Мирван Мухран-батони, склонив одно колено перед троном,
вымолвить как следует мольбу о милости к арагвскому владетелю, не успели другие
князья хором воспеть просьбу, как царь Восточной Грузии объявил о своем
благосклонном решении соединить в счастливом браке царевну Нестан-Дареджан и
князя Зураба Эристави.
Пировали только один день... Спешили...
Бракосочетание, залог твердого мира между царем Теймуразом и Моурави,
было назначено в Ананурском храме, высящемся на горе Шеуповари - Неустрашимой.
Моурави спешил покинуть Кахети. Такая она не нравилась "барсам".
Пробовали "барсы" говорить с кахетинскими азнаурами, но они явно сторонились
картлийцев. Или опасались гнева царя, или сами решили: чей царь, те и
главенствуют, - но только на призывы "барсов" крепить сословную дружбу угрюмо
отвечали: "Теперь не время отделяться от князей".
- Ну что ж, мои "барсы", - негромко сказал Саакадзе, - познаем еще раз,
что и азнаурство состоит не только из единомышленников. Будем остерегаться
перебежчиков, предпочитающих сохранение личной шкуры доблестному служению
отечеству.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Когда-то царь Ануширван Сасанид повелел повесить у входа в свой дворец
цепь с колокольчиком. Каждый, кто искал правосудия, мог позвонить. Старый осел,
подвергавшийся беспрестанно ударам и понуканиям, тоже решил позвонить в
колокольчик.
Притчу эту нередко вспоминал Булат-бек в Русии, не столько завидуя ослу,
сколько проклиная Али Баиндура. "Бисмиллах, этот хан-разведчик бесится, как
холостой верблюд, завидуя посольским поездкам Булат-бека. И да будет мне аллах
свидетелем, я угадал: в союзе с шайтаном Баиндур, ибо все пожелания его вплоть
до ниспослания пепла на голову Булат-бека, высказанные им в Гулаби, неумолимо
сбывались не только в городах Ирана, но и в других странах. Виновником стычки в
Гостином ряду персиян с лазутчиками шакала Саакадзе считал Булат-бек также
гулабского тюремщика, ибо не кто другой, а сам шайтан, союзник Баиндура,
соблазнил его, Булат-бека, снизойти до драки, вызвавшей неудовольствие царского
воеводы... Бисмиллах! О чем могут просить гурджи властелина Русии? О помощи
против Ирана! О спасении веры креста в Гурджистане! Но велик шах Аббас! Могучее
оружие в ковчежце передал он своему рабу, Булат-беку. Иранские послы сумеют
доказать, что Иисус так же чтим шах-ин-шахом, как и Мохаммет, ибо если они этого
доказать не сумеют - о аллах, аллах, они - это я! - то всем им - значит, мне -
придется прибегнуть не к цепи с колокольчиком, которую шах Аббас не счел нужным
повесить у входа в Давлет-ханэ, а к веревке с петлей, которой достаточно много
на пути к раю Мохаммета.
Повелитель Ирана грозно повелел способом лицемерных заверений в дружбе,
обещанием торговых льгот и даже пожертвованием серебра в слитках убедить Русию
не вмешиваться в дела Ирана в Восточной Грузии, дабы шах-ин-шах мог осуществить
"поход мести" в Картли-Кахетинское царство.
Но время изменилось, Русия крепла, и уже трудно заслонить ей глаза
персидской парчой. Но шах Аббас прикоснулся к источнику мудрости Земзему и
вместе с персидской парчой прислал христианскую ткань, захваченную им в Мцхета,
древней столице Гурджистана. Как раз эта выцветшая ткань должна стать главным
даром Ирана. Почему? Булат-бек не только не ощущает ее веса, но и красоты. О
аллах, зачем шах Аббас не прислал с купцом Мамеселеем розовый жемчуг, слоновьи
