видно, из царских конюшен. Мысли Булат-бека о веревке мгновенно испарились...
Бек упивался почетом. Посольский поезд остановился вблизи Красного
крыльца. Под приветственные возгласы низших чинов в "чистом платье" проследовал
он, рядом с красноволосым Рустам-беком, в Золотую, подписную, палату. Пожаловал
их царь большой встречей, на лестнице и в переходах блистали золотым нарядом
приказные люди и гости. Не пропуская ни одного знака внимания, зорко следил
Булат-бек за ковчежцем, который словно плыл по расписным сеням, высоко поднятый
смуглолицыми мазандеранцами.
Впрочем, не менее зорко встретили ковчежец бояре и окольничие, готовые
скинуть золотые шубы и горлатные шапки, чтобы налегке броситься к басурманскому
сундуку и тотчас освободить великую святыню. Но чин и обряд удерживали их на
скамьях, и лишь из-под седых, и как пламя рыжих, и как смоль черных бровей
сыпались искры нетерпения.
Боярская дума ставила новую веху на пути Московии к Ирану. Сознавали это
стольники: стоящий справа от трона князь Иван Одоевский впервые примирительно
взирал на кизилбашей, а князь Матвей Прозоровский впервые доброжелательно слушал
послов Персиды. Слева от трона князь Семен Прозоровский впервые одобрил привычку
иранцев красить волосы красной краской, а князь Михаил Гагарин не поморщился при
виде их оранжевых ногтей.
Царь Михаил Федорович милостиво, вздымая скипетр, а патриарх Филарет
беззлобно, опираясь на белый посох, взирали на послов. В знак расположения к
шаху Аббасу царь был в наряде "Большия казны", а патриарх облачился в бархатную
зеленую мантию с "высокими травами и с золотыми и серебряными источниками", как
бы подчеркивающую мягкость приема персиян.
Почтительно наклонив тюрбан, Булат-бек в витиеватых выражениях высказал
тысячу и одно пожелание властелина персидских и ширванских земель. Закончив
обряд поклона, бек подал условный знак.
Выступили вперед шесть мазандеранцев и передали ковчежец Рустам-беку.
Залюбовались бояре, восхитились окольничие.
Ковчежец горел вправленными в него в Исфахане рубинами, красными
яхонтами, бирюзой. Шах не пожалел редкостных камней, поражающих величиной и
приковывающих взоры. На это и рассчитывал "лев Ирана", как опытный охотник
ослепительным сверканием отвлекая орла Русии от долин Грузии, которые собирался
вскоре покорить огнем и мечом.
Воцарилось молчание, подчеркивающее торжественность и величие минуты,
перенесшей бояр через шестнадцать столетий и двадцать четыре года к подножию
горы Голгофы.
Неподвижно, с лицом непроницаемым, сидел Филарет, лишь едва вздрагивала
лежащая на посохе рука, почему и знали бояре, что обдумывает патриарх какую-то
осенившую его догадку.
Настроение патриарха Рустам-бек истолковал как поворот каравана судьбы в
сторону, угодную Ирану. Стремясь сладостью речи прикрыть лукавство, бек приложил
руку ко лбу и сердцу.
- Шах-ин-шах, величество Ирана, повелитель персиян шах Аббас прислал
тебе, великому святителю, золотой ковчежец, а в нем, как в сосуде мира, великого
и преславного Иисуса Христа хитон.
Неторопливо поднялся Филарет, протянул руки и принял ковчежец. Одеяние
патриарха в сочетании со статностью полководца и суровостью монаха представляли
величие не только церкови, но и государства. И царь облегченно вздохнул, ибо был
утомлен туманом, обволакивавшим Золотую палату.
Благоговейно приняв ковчежец, патриарх не выразил благодарности, а как бы
печалясь раньше всего о шахе Аббасе, спросил о его благоденствии.
Полилась слащавая, льстивая речь: "По милости аллаха властелин персидских
и ширванских земель на троне - как звезда на небе, блеск его постоянен и вечен;
так же как вечен и постоянен блеск великого брата шаха Аббаса, царя Русии. И
нездоровым не может быть шах Аббас, ибо от любви к царю Русии оживляется душа,
от любви к царю Русии исцеляется сердце..."
Князь Одоевский ухмыльнулся и шепнул боярину Пушкину:
- Море можно исчерпать ложкой, но не лесть перса.
- По наказу шаха глаголет, - невозмутимо ответил боярин. - Посол - что
мех: что в него вложишь, то и несет.
Филарет передал ковчежец крестовым дьякам и вновь опустился на патриарший
трон, словно слился с ним. Царь же, будто направляемый незримой рукой патриарха,
слегка подался вперед и послов вниманием пожаловал.
Бесшумно, как два леопарда, затянутые в парчу, приблизились к царю беки.
Придерживая скипетр левой рукой, царь правой коснулся головы Булат-бека, а затем
Рустам-бека. К целованию же руки не допустил - как мусульман, чем, впрочем,
неудовольствия их не вызвал.
Чуть склонился двуглавый орел, венчающий скипетр, и думные дворяне
установили дубовую скамью прямо против трона.
Справив поклоны и посидев немного, беки передали волю шаха Аббаса. Булат-
бек сказал:
- "Я, Аббас, шах персидский, иранский и ширазский, хочу быть с тобою,
великим царем Иисусова закона, братом моим, в дружбе и любви больше в трижды три
раза, чем с прежними царями Московии. Печаль благородных - это забота о двух
царствах! Необъятная дружба и взаимная любовь Ирана и Русии да пройдут одной
дорогой процветания к роднику могущества".
А Рустам-бек, приложив руку к тюрбану, добавил:
