Но так было каждый день, каждый год! Так было всегда! Торговая жизнь
спешит к весам удачи. И время
настойчиво движется в будущее, как караван. Три часа отделяют день от зенита.
Обычные будни лихорадят Решт.
Призывают муэззины, поет бродячий певец:
Караван уходит в голубые степи.
Ай балам! Ба-ла-амм! В знойные пустыни...
Твои кудри, Лейла, заплелись, как цепи, -
Ты осталась в Реште, песня в сердце стынет, -
Не Меджнуна цепи, а меня обвили!
Тысячу красавиц встречу я отныне...
Я ушел от пыли, и пришел я к пыли,
Потерял я песню, как слезу в пустыне.
Фанатичный мулла наступает на тень, распростертую на желтой земле. Из
люля-кебабной доносится запах
бараньего сала; туда устремляются усталые погонщики.
Поет бродячий певец, протягивая медную чашу и взывая:
- Подаяние! О имам Реза!
Купец, сидя на коврике возле полутемной лавки, куда-то устремляет
взгляд и привычно перебирает четки. Перед
ним на желтой земле тень певца с протянутой чашей. Две монетки со звоном падают
в "приют надежд".
Спешат караваны. Тени становятся короче. Завеса пыли плотнее.
Певец поет:
Тысяча красавиц ароматней дыни,
Но одна дороже: Лейла - песня розы!
Потерял в пустыне и нашел в пустыне
Песню, что рождает в мире только слезы.
Ай балам! Ба-ла-амм! Чашу, от недуга,
Я вином наполню! Жертвой был гордыни,
А теперь я нищий и брожу вдоль круга, -
Что нашел в пустыне, потерял в пустыне!
Караван уходит, солнцем опаленный,
Пыль летит над жизнью тучами густыми...
Ухожу влюбленный и приду влюбленный, -
Потерял в пустыне и нашел в пустыне.
- Подаяние! О врата нужд!
В прохладной каве-хан краснобородый караванбаши, из года в год
пересекающий море песков, возлежит на
широкой тахте, посасывая чубук кальяна. Певец терпеливо ждет, пока расплывутся
светло-синие струи дыма. Рука
доброжелателя опускает в чашу медную монетку.
Ты луне подобна! Тень тебя покинет
Пусть с моей лишь песней, как слеза лучистой!
Я искал в пустыне и нашел в пустыне
Твои кудри, Лейла, амбры самой чистой!
Я покинул сытых, я покинул черствых,
Ты сказала "Милый Лейлу не покинет!"
И теперь я песней оживляю мертвых
Мглу терял в пустыне, свет нашел в пустыне
- Подаяние! О поручитель за газель!
Бронзоволицый гебр в высоком, черном колпаке, размышляя об учении
Заратуштры, продал на замусоренном
перекрестке продолговатую дыню. Выручку он небрежно бросает в медную чашу.
- Да не подвергнет тебя аллах неожиданной стреле!
Только на одно мгновение задержался шемахинец, красуясь на коне, он
сдвигает на затылок шапку из черной
бараньей шкуры и устремляет сладострастный взор на персиянку, сверкающую глазами
за полупрозрачной кисеей. Двадцать
четыре косы спадают у нее по плечам, опасные, как змеи. Как виденье, исчезает
она в гуще померанцевых деревьев,
укрывающих Решт.
Запел певец громче и восторженнее:
Без воды сосуд мой, и в глазах слезы нет,
Тень твоя воздушна, только сердце ранит!
Потерял в пустыне и нашел в пустыне
Сладостный оазис онемевший странник.
Твои кудри, Лейла, заплелись, как цепи!
Двух теней нет в Реште есть одна отныне...
Караван уходит в голубые степи,
Ай балам! Ба-ла-амм! В знойные пустыни!
И пошел певец по знойной улице, громко взывая:
- Подаяние! О Лейла, подаяние!..
Красная обожженная черепица кровель высится над садами, отделенными от
улиц. Лучи солнца, теряясь в листве,
скупо освещают арыки. Здесь жизнь медлительна, как вода в арыках, там -
скоротечна, как дым кальяна.
Где-то далеко и совсем близко муэдзин решительно напоминает о дани
аллаху, единому и всепрощающему. Все -
как было вчера и как будет завтра...
Но вдруг, словно самум, налетел неистовый бой барабана, пронзительно
завыли свистульки, озадаченно залаяли
собаки, вопрошающе заревели верблюды, завизжали откуда-то вынырнувшие мальчишки!
До хрипоты что-то выкрикивал
мечущийся ферраш-баши, но его не слушали: сталкиваясь и разбегаясь, наскакивая
на вьюки и животных, кружились, не
зная зачем, взывали, не зная к кому: "Аллах! Где? Кто?"
Через Решт мчался всадник из "тысячи бессмертных", личной охраны шаха
Аббаса. Такая встреча была минбаши
привычна и желательна. Откинув кольчужную сетку, защищавшую шею и лицо, вскинув
копье с позолоченным
наконечником, всадник грозно сверкал глазами, уподобляясь воину божьему из
одиннадцатого стиха шестьдесят первой
суры корана "Порядок битвы", принявшему земной вид. За ним скакал отряд "шах
севани" - "любящие шаха", оруженосцы
и телохранители. Надзирая за безопасностью дорог и спокойствием империи, они не
скупились на удары, наносимые ими
по обе стороны тесных площадей и уличек.
Шахский глашатай, подпрыгивающий на берберийском скакуне, неотступно
следовал за передовым всадником,
свирепым минбаши, который продолжал потрясать копьем с позолоченным
наконечником, как бы стремясь дополнить
наглядной силой вескую силу слов глашатая.
- Во имя аллаха высочайшего! - вещал глашатай, подняв указательный,
заключенный в золото перст к словно
притаившемуся небу. - Во имя всеблагого и милосердного! Да воздается
благодарение творцу двух миров! Да будет
благословение божие над Мохамметом и его потомками! Пусть души жителей Решта
образуют одну душу! Пусть слух
