- Конечно, скучать по вас буду; все же не все свалю на ваши плечи. Уже
сегодня послал гонцов к Квливидзе с
приглашением приехать поохотиться; конечно, с Нодаром. Потом Асламаза и Гуния
жду; пока больше никого. И им не все
скажу. Но нельзя оставить азнаурский союз в недоумении. Поручу им подготовить
съезд азнауров во владении Квливидзе.
Пусть гордится, и случай подходящий, богатством похвастать, гостей пышно
встретить. Говорят, в набегах на персов все же
себя не обидел.
- Военная добыча по праву витязю следует.
- А ты почему ничего не брал, тяжелый буйвол? Полтора часа уговаривал
пересесть на ханского коня!
- К своему привык. А ты, длинноносый черт, почему плюнул на кисет с
туманами? Только мою глупость
замечаешь?
- Оба глупые, - успокоил "барсов" Дато. - Я никогда от трофеев, как
говорили римляне, не отказываюсь и все
награбленное в княжеских замках спокойно отнял у персов. Я сейчас тоже богатый;
часть отложил для ополченцев, вернее -
для ишаков, которые скоро придут просить на шарвари. Может, и не дал бы, но ради
женщин подобрею: стыдятся они на
голый зад смотреть. А многое спрятал, нам пригодится. Гуния и Асламаз тоже не
отвернулись от золота. И Квливидзе
молодец! Что, он хуже амкара? Где ему заработать, если не на войне?
- Я тоже так думаю, но раз длинноносый черт не брал... Все равно даром
не пропало, все азнауры похватали.
Нехорошо, с ополченцами не щедро делились: "Пусть сами богатеют, мы не против".
А разве ополченец может сравниться с
азнауром? Дружинники без устали для своего господина отнятое прячут. Только ты,
Георгий, поровну добычу делишь и не
всегда к себе справедлив. Ведь все свое богатство раздаешь.
- Раздаю на оружие, коней, одежду - это для Картли. На хлеб в деревню
редко даю: всех не накормишь, а можно
потерять средства к борьбе. Другое дело трофеи - это общая добыча, значит, по
справедливости следует делить: кто рисковал
жизнью, тот участник прибыли. Ну, рады, друзья? Ведь опять у всех больше дела!
Да, Димитрий, сегодня должен твой дед
приехать, послал за ним. Пусть отчет даст, как моим замком в Носте управлял.
Саакадзе, видя, как побледнел от волнения Димитрий, встал и предложил
пойти к заждавшимся страдалицам,
которым на долю выпало не веселье, а постоянная тревога: или провожают воинов,
или ждут их возвращения, или томятся,
когда они дома никак не могут закончить военные беседы.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
В прозрачных облаках тонкой пыли теряются верхушки минаретов, каменных
стражей Решта. Стоит обычный
полдень. В паутине узких кривых улиц беспрерывно двигаются караваны, сливая в
один неумолчный поток звяканье
персидских бубенцов и колокольчиков, величиною от ореха до тыквы, нацепленных на
сбруе, по бокам и на шеях
верблюдов; выкрики черводаров, рев ослов, мулов, окрики погонщиков, неумолчное
ржание скакунов, выкрики
вооруженных купцов, ругань столкнувшихся всадников, лай собак, вопли женщин,
закутанных в шерстяные чадры и белые
покрывала. К пыльным, грязным стенам пугливо прижимаются босоногие дети в
войлочных шапчонках, оберегая кувшины
с мутной водой. Проходят одни навьюченные животные и тотчас появляются другие,
новым ревом и звоном наполняя
улицы шириной с копье.
Горы вьюков, пирамиды кип, ряды тюков то распадаются, то вновь
громоздятся вдоль площади базара. Верблюды
опускаются на колени, ревут. Вереницы носильщиков под монотонный напев тянутся к
кораблям пустынь и степей.
Смотритель базара, подсчитывающий сбор, и шум падающих с весов тюков
предвещают зенит не только солнца, но
и дневной торговли. Лучи ослепляют, у водоемов сутолока, щелкают бичи. То тут,
то там слышится яростное "Хабарда"!
Нещадно бранясь: "У, па-дер сек!", проклиная солнце, осатаневшие караванбаши
гонят передовых верблюдов, тесня
носильщиков, чернолицых и краснобородых, с трудом удерживающих груз на плечах.
Покачиваются в корзинах коконы, в тюках - гилянский шелк, в вьюках -
ковры Керманшаха и Хорасана. В особых
сосудах - благовония, в плотных мешочках - пряности. Барахтается в пыли солнце.
Кипит Решт. Проходит обычный
полдень. "Ай балам! Ба-ла-амм!"
Караваны спешат на север, юг, запад, восток. В Московию и Индию, Хорезм
и Синд, в Афганистан и Сирию, в
Талышинское ханство и Ширван, в государство великих моголов, к берегам океана,
морей и заливов.
Звенят монеты Азии и Европы, щелкают четки. Расчетливые слова торговли
перемежаются с молитвенными
призывами к намазу. Отречение от суеты - как отлив на море, страсть к наживе -
как прилив. Звенят бубенцы и
колокольчики, ведя счет верблюжьим шагам, спешат караваны продолжить
путешествие, новые облака пыли вздымаются
над Рештом, хлопают бичами черводары, надрываются караванбаши: "Ай балам! Ба-ла-
амм!"
И внезапно - крики, вопли, ругань: поймали вора. "Ферраши! Ферраши!"
Мелькает ханжал, отсекая ухо.
Одичалые псы кидаются к кровавой луже. Все привычно, как небо.
Спертый, горячий воздух, густой от пыли, наполняет улицы. Запах
отбросов смешивается с терпким ароматом
садов, притаившихся за глинобитными, каменными и изразцовыми стенами. От
приморских болот тянет гниющими
водорослями. Нестерпимо душно. И вот-вот оборвется дыхание.
