ин-шах веселой поездкой?
Семь тысяч верблюдов снаряжены в далекий путь. Шахский поезд готов
покинуть Исфахан. Нежданно шах
повелел всем обитательницам гарема следовать за ним: женам - в крытых носилках,
хасегам - в кеджаве. Особо пригласил
любимую сестру, жену Иса-хана.
И для Решта настал день из дней.
Приближался властелин. Над дорогой реяло оранжевое знамя шах-ин-шаха:
лев с саблей в лапе и со свирепым
солнцем на спине, напоминая о силе, способной испепелить, изрубить все неугодное
ставленнику аллаха на земле.
Приближался "лев Ирана"! Впереди конюхи вели под уздцы его запасных
коней - в золотой сбруе, под шелковыми
чепраками, украшенными драгоценными камнями. Затем следовали барабанщики и
трубачи. "Тысяча бессмертных" скакала
на конях позади великолепного поезда. А вот старые и молодые ханы в парче,
слепящей, как солнце, сардары в сверкающих
доспехах, начальники охот, вооруженные инкрустированными мушкетами, сокольники,
гордо вздымающие нахохлившихся
соколов в клобучках, безмолвные евнухи, важностью старающиеся вознаградить себя
за безобразие, чубуконосцы, надменно
вздымающие редкие чубуки, как копья, рой жен и хасег в легких рубандах.
Впереди, на золотистых конях высился голубой, разукрашенный золотом и
бисером паланкин. За легкими
занавесками, на атласных подушках, полулежала Тинатин; рядом с ней любимая
подруга. За отказ Нестан Эристави уехать в
Грузию и желание остаться в Давлет-ханэ шах осыпал ее подарками и нередко
благосклонно приглашал разделить с ним и
Тинатин обед или утренний кофе. И весь гарем оказывал ей почести не как знатной
княгине, а как удостоенной особого
внимания шах-ин-шаха. Вот почему и сейчас Нестан сидела рядом с Тинатин в ее
богатом паланкине.
За верблюдами гарема ехал главный казначей, охраняющий кожаные мешки с
золотыми монетами. Дальше
следовали поэты в дорогих нарядах, как строка стиха, вырвавшаяся на волю из
сердца; звездочеты, стерегущие звезды на
небе, как пастухи овец; отряды фонусчи, неутомимых воителей с мглой; оруженосцы,
подозрительно косящиеся даже на
тени своих коней. И все они придавали поезду шаха то величие, тот блеск, без
которого не мыслился "царь царей",
безграничный властелин и первый кочевник империи.
Тонконогий конь, красиво изгибая шею, казалось, нес шаха Аббаса.
Рисовые поля остались в стороне, надвинулись
тутовые рощи, царство гилянского шелка. И оранжево-золотистый свет, сливающий
небосклон с морем, казался нежным
шелком, раскинутым над Рештом. За поездом уже смутно виднелись очертания дальних
зубчатых хребтов. В прозрачной
дымке шумела убегающая к морю быстрая река. Все, видимо, настраивало к
возвышенным, отвлеченным мыслям, к
проявлению добрых дел.
Шах Аббас сидел в седле, выпрямившись, как на троне. Лицо его было
непроницаемо, но думал он о самом земном:
если медведь подошел к одному краю водоема, лев должен не опоздать и подойти к
другому. Плотно сжав губы, он словно
остерегался, как бы не выскользнуло хоть одно слово, способное приоткрыть завесу
над его тайными планами, и в уголках
губ, как привратник, притаилась чуть зримая жестокость.
Вдруг он резко осадил своего скакуна Скорохода. За шахом одновременно
натянули поводья ханы. Поезд
остановился. Из морской глубины вздымался огромный черный крест.
Хмуро вглядывался шах Аббас в уцелевшую мачту с верхней перекладиной.
"Погиб корабль, оставив христианский знак. Не предопределение ли это?
Предчувствие опасности, надвигающейся
из бурунов, охватывает меня. Видит Аали, не сейчас возникла из темно-зеленых вод
мать печали. Нет, давно меня не
покидает тревога. Но ни один предсказатель не смог бы объяснить причину. Разве
аллах благосклонно не выполнил мои
желания? Разве скоростные гонцы каждую субботу не привозят радостные послания от
Иса-хана из Гурджистана? А на пути
в Решт не догнал ли меня гонец мужа любимой сестры, и не прибыл ли также гонец
от Хосро-мирзы? Да, мои полководцы
празднично вошли в Исфахан с войском. Кахети снова - прах у моих ног, - так
говорит гонец Исмаил-хана. Картли
побеждена, - разоренная, склонилась она, как рабыня, к стопам "льва Ирана". Там,
в Гурджистане, царь-мохамметанин
Симон прервал знакомство Картли с Московией. Аллах видит, это главное! Ибо
угроза Ирану надвигается с севера".
Шах Аббас чуть приподнялся на стременах, словно пытаясь рассмотреть
противоположный берег Каспия.
"О Мохаммет, сколь ты благосклонен к правоверным! Но почему не снизошло
успокоение в мое сердце, сердце
"льва Ирана"? Почему тревога прерывает сон властелина персиян? Почему? Притихший
вулкан не означает вечное
смирение. Не подобен ли вулкану огнедышащий Георгий, сын Саакадзе? Лучше бы Иса-
хан побежденный бежал, подобно
лани, из Картли, но с головой Саакадзе на копье, - и тогда я, шах Аббас,
возблагодарил бы аллаха за ниспосланную мне
настоящую победу. Но почему же нигде не сказано, как победить Непобедимого,
которого оберегает железный шайтан? И
что еще хуже - он находится под защитой турецкого вассала, атабага Сафара. Не
вздумается ли стамбульским собакам, не
имеющим в битвах ни совести, ни чести, воспользоваться Непобедимым и, нарушив
договор с Ираном, двинуть своих
