принять святые дары. В этот скорбный
час я находился на улице Сент-Оноре. "Да примет бедного Ланкрэ господь в лоно
свое!" - воскликнул офицер
кардинальской стражи, который вбежал ко мне лишь благодаря черному плащу
виконта, укрывшему его от волчьих глаз
ваших молодчиков.
Оказалось, чем больше ростовщик Ланкрэ богател, тем чаще ощущал дыхание
насильственной смерти, что и
привело его к счастливой мысли заранее искусно подделать ваши долговые
обязательства. В ночь с тридцатого на тридцать
первое марта, отправив ростовщика на тот свет, ваши молодчики проникли в
потайной ящик секретера и... выкрали... увы!..
копии. Очень удачно!.. Итак, интересы Франции требуют, чтобы Турция включилась в
борьбу против австрийского дома
Габсбургов!
Аббат умолк, вперив испытующий взор в де Сези. Граф болезненно ощущал,
как по его спине пробегают мурашки
и белеет кончик носа - признак невольного ужаса, - и внезапно гневно проговорил:
- Не изучайте, аббат, мое лицо. Оно привыкло к изменчивым струям
воздуха в Турции, к теням платанов и
странному блеску морских волн. Я владею им не хуже, чем шпагой.
- Да, вы холодны, как замороженная монета. Золотой ливр, обрызганный по
краям, блестящий посередине. Однако
продолжим, граф... Что же произошло с оригиналами ваших долговых обязательств?
Они были проданы, естественно,
заблаговременно по номинальной цене ростовщиком Ланкрэ ювелиру Будэну,
знаменитому в Елисейских полях. Кардиналу
было угодно, и я посетил Будэна в его роскошном особняке. Сверх номинальной цены
кардинал прибавил семь тысяч
ливров, и ювелир воскликнул: "Да здравствует король!" Я передал эти оригиналы
святейшему кардиналу Ришелье, первому
министру Франции. Они очень скромны на вид, перевязаны сиреневой тесьмой, их
семнадцать, - число, предвещающее
день встреч.
Граф, не вынуждайте кардинала пожелать встречи с вами. Одной головы
мало за два преступления.
Де Сези был как в столбняке. То, что он долгие годы скрывал под сенью
полумесяца, было раскрыто жестокой
рукой правителя в мантии. Страшные свидетели - семнадцать по счету - теснились
где-то в ящике стола, на котором
резвились котята, скреплялись союзы, объявлялись войны, проливались духи,
решались судьбы Европы. Семнадцать! Он в
любой момент мог быть разоблачен перед султаном, королем Франции, перед Диваном
Турции, брошен в долговую тюрьму,
передан страже кардинала, возвращен на галере во Францию, отдан палачу...
И, словно разгадав его мысли, аббат добродушно заметил:
- Король благосклонно внимает утренним докладам Ришелье. Вы можете не
сомневаться: король подпишет
вердикт... вердикт о вашем обезглавлении. Лучше отдать голову кардиналу, чем
палачу.
- Это одно и то же, - пробормотал де Сези.
- Ты что-то сказал, сын мой?
- Умри, серый дьявол!
Де Сези молниеносно выхватил шпагу и ринулся на аббата. Но не менее
быстро тот отскочил в сторону, и острый
конец шпаги, пройдя на миллиметр мимо его груди, царапнул гобелен.
Аббат грозно вскинул нагрудный крест. Попугай вновь свирепо закричал:
яр да лык! ка гиз ман! Чар... - и замертво
свалился с жердочки. Из креста продолжала бить струйка изумрудной жидкости.
- Спокойствие, граф! Одной капли этого яда довольно, чтобы вы сделали
не два шага, а один - и прямо в ад!
С поднятым крестом аббат стал медленно надвигаться на де Сези,
неотступно сверля его глазами, полными
гипнотической силы. Де Сези качнулся, будто одурманенный, выронил шпагу и
бессильно опустился в кресло...
Смутно он различал, как из дальнего угла гулко понеслись вскачь белые
лошадки, взмахивая гривами, как
бронзовый кучер подхватил с ковра кнут и щелкнул им в воздухе и как
раскачивалась игрушечная карета, цепляясь за
бахрому ковра.
Потом он увидел скакавших за каретой всадников с красными крестами на
белых плащах и в широкополых шляпах
с перьями. Карета из игрушечной вдруг стала настоящей, вынеслась на середину
ковра. Всадники образовали круг, а лакей,
сверкая парадной ливреей, соскочив с запяток, бросился открывать позолоченную
дверцу. Из кареты вышел кардинал
Ришелье и помог сойти мадам де Нонанкур. В прическе, представлявшей волны
золотистого моря, дрожали страусовые
перья, фамильные бриллианты обвили гибкую, как у лебедя, шею, на левом плече ее
благоухал пышный букет. Мадам де
Нонанкур вынула из цветочной корзиночки вышивку, встряхнула и кинула на траву.
Карта мира замерцала разноцветным
бисером. Четыре гвардейца вмиг уставили вышивку бутылями с хрустальными
пробками, забросали салфетками с
вензелями Людовика XIII.
Кардинал с иронической улыбкой подкинул вверх хрустальную пробку,
которая с треском разорвалась под
потолком, угодив в лоб торжествующему сатиру, и превратилась в прозрачно-синий
полумесяц, к которому с копьями
наперевес ринулись русские казаки. Заблистали молнии или сабли, кардинал
наполнил два бокала изумрудной жидкостью и
галантно преподнес один из них мадам де Нонанкур. Де Сези хотел вскочить,
крикнуть: "Не пейте. Это яд!" Но язык словно
обледенел, а ноги приросли к ковру. Мадам де Нонанкур застыла в полупоклоне,
бокалы сдвинулись и из них с
вулканической силой вырвался черный дым, обволакивая величаво плывший над ковром
полумесяц. В центре карты мира
