разогнать Диван и напомнить советникам о кипарисе.
О, как был расстроен Хозрев! На голову его будто свалился с высоты
султанской сокровищницы обоюдоострый
меч. Арабские примочки не помогли. Он чувствовал себя в положении осла, который
отправился искать себе рога, а у него
отрезали уши. Пришлось прибегнуть к помощи Фатимы.
Надев лучшие украшения, она немедля отправилась в Сераль. Окна были
открыты, и в розовом тумане виднелись
Принцевы острова. Фатиму более устраивал мрак грозовой тучи. Слезы ненависти она
выдала за слезы отчаяния. Султан не
был удивлен, он знал, что Фатима не преминет вступить в бой за "полумесяц на
Вену". Но ее доводы на сей раз убеждали. В
случае нашествия разнузданных крестоносцев трон Османа подвергся бы страшной
опасности. Через труп императора
Константина турки ринулись в Константинополь. Разве не могли через труп султана
Мурада гяуры ворваться в Стамбул?
Султан колебался. Фатима поспешила набросить тень и на Моурав-бека, но, видя
неудовольствие "убежища мира",
торопливо добавила, что многое из того, о чем говорят, можно причислить к
клевете завистников. А если бек-грузин и
старается привлечь на свою сторону янычар, то ведь ему-то и вести их орты на
войну. И ничего нет необычного в том, что
Моурав-бек дарит огненным топчу монеты на кейф, а если делает он это не открыто,
то потому, очевидно, чтобы не вызвать
зависти у пашей, остающихся в Стамбуле. Все же, если слова сестры падишаха,
любящей его больше жизни, значат что-
нибудь, то пусть "средоточие вселенной" подумает, не лучше ли отправить Моурав-
бека на войну с угрожающими Турции
джиннами-крестоносцами? Пусть любимец пророка Мурад выслушает преданных ему
пашей. Потом, как бы невзначай,
Фатима посоветовала не восстанавливать против себя и короля франков. Ведь от
встречи султана с послом короля ничего не
может измениться, если султан не пожелает. Но, аллах свидетель, разумнее тайно
допустить франка до своих глаз,
пламенных, как солнце. Зачем давать повод пашам и их гаремам к лишним
разговорам. Чтобы отделаться от слишком
назойливой сестры, которую он с детства побаивался, Мурад обещал ей выслушать де
Сези, а после еще раз - Диван.
Из Сераля Фатима отправилась к Афендули. Ей не особенно много пришлось
стараться. Экспансивные гречанки
сразу очаровались любезностью и красотой принцессы и с восторгом приняли
предложение прибыть к ней на кейф.
Кажется, с этого дня завязалась дружба между Фатимой и Арсаной. Какая-
то, еще не совсем ясная, мысль
завладела Фатимой, и она, льстя и покровительствуя, незаметно все успешнее
подчиняла Арсану своей воле.
Напротив, Магдана, сколько принцесса ни старалась, отдав долг
вежливости, больше не ездила к ней, Фатиме,
несмотря на усиленные уговоры Арсаны. Когда Магдана, удивленная настойчивостью
Фатимы, спросила Хорешани, что ей
предпринять, та ответила: "Если сердце не лежит, не следует принуждать себя". И
Магдана холодно оборвала Арсану,
пытавшуюся насильно увести ее: "Сердце не лежит, и больше не утруждай себя
просьбами".
Встреча с де Сези, увертливым, как серна, и настойчивым, как осенний
дождик, сделала султана рассеянным на
несколько дней, и он решительно отложил прием, обещанный им Георгию Саакадзе,
стремившемуся изложить новые
доводы в пользу начала похода до наступления полной весны.
Султан, осаждаемый сторонниками Хозрева, в большинстве своем
подкупленными графом де Сези, при
содействии Клода Жермена, хотел вызвать Осман-пашу, к совету которого он бы,
конечно, прислушался, но чувство
неудобства удерживало его. Если дельный совет может дать лишь Осман, то почему
он, султан, низвел его до положения
второго везира, а этого бесспорного наглеца Хозрева ради Фатимы возвысил до
звания первого везира? Вспомнил султан,
как еще совсем юным противился он замужеству Фатимы, но она дружила с сестрой
Хозрева и, ослепленная подарками и
поклонением родных его, угрожала принять яд, если ее не отдадут богатому и
знатному паше, который поклялся тридцать
лет не брать вторую жену, а гарем иметь только для вида. О, этот Хозрев уже на
третий год хотел взять вторую жену,
красивую и знатную, но, выслушав от Фатимы под музыку семи пощечин угрозу
отрезать ему нос и присоединить его к
куче греческих носов у стены Эски-сераля, а второй жене выколоть глаза, тотчас
вспомнил о своем обещании и вновь
поклялся оставшиеся двадцать восемь лет считать прелести Фатимы неповторимыми. К
тому же по характеру она вполне
заменяла по меньшей мере пять жен.
Вспомнив о неприятностях везира, султан повеселел и в третий раз
выслушал Диван. А узнав, что у Хозрева пал
любимый конь, стоивший паше кисет золота, принял еще раз и де Сези. Но султан ни
разу не дал аудиенцию Георгию
Саакадзе, ибо боялся пойти на все, что пожелает Моурав-бек. О, еще бы, ведь
интерес полководца соответствовал интересу
султана, "средоточия вселенной", запутавшегося, подобно глупой рыбе, в сетях
везира и пашей.
Все же султан пытался выбраться из сетей и, к досаде Хозрева, не
оглашал свое решение. Не помогла и
настойчивость французского посла. Теряясь в догадках и тревожась, де Сези,
почему-то кляня Саакадзе, слал кардиналу
