- Господин, кто тебе сказал? Опасно, если еще кому-нибудь известно.
- Видишь, как догадлив я? Как только ты упомянул о носильщике, который
поскользнулся, я сразу подумал - это
Ахилл. Одного не пойму, зачем ты спас дочь дьявола? Не она ли причинила твоему
господину невиданное злодеяние?
- Господин мой, Арсана посмела не только ограбить, но и оскорбить
светлого, как лик святого, господина Эракле.
- Не совсем ясно. Все же, по-твоему, она недостойна смерти?
- Недостойна, господин. Что такое смерть? Мгновенная неприятность, а
там ничего не чувствуешь. Так говорит
мой повелитель. Нет, пусть проклятая богом живет долго, восемьдесят, сто лет! И
пусть каждый день терзается, если не о
содеянном ею, то об обманутых надеждах. О боги! По милосердию вашему, она больше
всех осмеяна! Пусть каждый день
переживает свою подлость, свой позор! Пусть, содрогаясь, вспоминает любезность
франка и любовь Фатимы! Они
обкрутили ее, как глупую кошку, ее же хвостом. Пусть со стыдом вспоминает, чем
была в богатом доме Эракле и чем стала в
доме родителей, возненавидевших ее, как злейшего врага всей семьи. О, я
предвижу, какая радость ждет ее в Афинах! А
женится на ней только старик, соблазненный остатками ее красоты, ибо ни одной
медной монеты отец не даст ей в
приданое. О господин мой и повелитель, почему Христос не сподобил тебя узреть,
как с прекрасной Арсаны сдирали почти
вместе с кожей одежды и ценности. Я прыгал от радости. О господин, я потом
прибегал узнать, не мало ли она страдает!
Нет, не мало. Она, ломая руки, мечется по лачуге, она стонет, проклиная друзей,
проклиная себя за глупость. Так она до
конца жизни не обретет покоя, - это ли не меду подобная месть?! О господин, я
был бы достоин плевка осла, если бы не
оставил ей жизнь!
С большим удивлением слушал Саакадзе страстную, полную ненависти речь
слуги: "Но слуга ли он? Откуда такие
мысли? Откуда? От Эракле, конечно!"
- Видишь, Ахилл, я воин и всегда думал, что врага прежде всего надо
лишить жизни.
- Господин, ты, высокий полководец, прав. Враг тоже воин, а каждый воин
достоин смерти, ибо сражается за своего
царя, за свою родину. Он не враг - он противник, и, конечно, его следует
благородно убить, или он убьет. Это поединок
насмерть. И чем больше убить противников, тем ближе победа. А павшим за свое
царство всегда слава. Но разве посмеет
кто сравнить Арсану даже с самым свирепым врагом?! Нет, господин, она достойна
самой страшной муки, и она получила
ее из моих рук! Пусть живет! Господи, пошли ей долгую жизнь, пусть судьба
забудет оборвать нить для недостойной
покоя!
- Допустим, ты прав, почему же не открыл все твоему господину?
- Почему? Нет, я никогда не уподоблюсь выжившему из ума коршуну.
Подвергать моего повелителя риску?
Подумай, Моурави: если бы я развязал язык, великодушный Эракле поспешил бы
простить ее. И разве посол, иезуит и
везир Хозрев, узнав, что Арсана жива и что об их грабеже и неудавшемся убийстве
неминуемо станет известно Эракле, не
постарались бы немедля уничтожить всю семью Афендули?
С глубоким уважением смотрел Саакадзе на молодого грека: "О, как он
прав. Разве три "ангела" не знают, на что
способна мстительная Арсана? А патриарх Кирилл не поспешит ли использовать такой
случай для уничтожения в Турции
католиков? Для "святой троицы", посла, иезуита и везира не тайна, что
пользующийся у султана доверием Фома Кантакузин
не преминет помочь Эракле, а заодно и патриарху. А в этой суматохе может
пострадать возвышенный эллин. Да, нам
выгоднее, чтобы злодеи не знали, где их разоблачительница".
Поднявшись, Саакадзе по привычке несколько раз прошелся по комнате,
потом поцеловал Ахилла и надел на его
указательный палец свой перстень.
- Ты прав, мой мальчик, - Эракле не должен знать, где Арсана, но я
должен, ибо, устрашив разбойников, могу
принудить их смириться с тем, что жизнь Эракле для них неприкосновенна. А ты
достоин быть воином и, думаю, будешь
им!
- Великий Моурави, я и так воин, ибо оберегаю драгоценную жизнь,
стоящую царства. Больше не за кого мне
сражаться. У меня нет родины, ибо ее лишен мой повелитель. Ты знаешь, как турки
зовут мой народ? "Стадо!" Они
поработили мою страну, они согнули эллинов! Но не думай, Моурави, что Греция
покорилась. Надо выждать - и борьба
начнется. Клянусь, начнется! А пока надо выждать.
"Никогда не согласился бы мой народ с такими мыслями, - с гордостью
подумал Саакадзе. - Нет, мы никогда не
выжидали! Мы боролись даже и тогда, когда задыхались под развалинами городов, и
тогда, когда пепел сгоревших деревень
осыпал нас! И так будет во веки веков! Ибо кто вкусил сладость побед, не
устрашится временных поражений! Да, враг
укрепляет мускулы, окрыляет мысли, обостряет зрение и расширяет просторы
желаний. И... все может погибнуть, но только
не содеянное для отечества. Да живет оно вечно!"
- Господин... ты сам пожелал удостоить...
- Нет, мой Ахилл, с тобою отправится азнаур Дато: никто так не сумеет
узнать то, что следует узнать. Потом... ты
скажешь матери, где ее дочь Арсана, ибо в тот день, когда купец Афендули с женой
покинут несчастливую для них страну,
