Отыскав грузинскую группу, Вардан с гордостью подумал: "Госпожу Русудан
можно узнать даже под чадрой, ибо
нет подобного благородства ни у кого..."
Отъехав довольно далеко, Хозрев-паша в бешенстве воскликнул:
- Шайтан! Если ты один, почему шутишь, как сто? Разве я оглох, что не
слышу стука копыт коня, несущего гяура,
униженного мной?
Он хотел оглянуться, ко правила проезда верховного везира не допускали
этого, к тому же он опасался насмешек
тех, кто следовал за ним. Остановиться тоже было не по высокому сану, оставалось
скоростью перекрыть глупость, и он
нещадно хлестал коня, словно не замечал, что оторвался от основного войска и
скачет впереди своей свиты, телохранителей,
пажей и всадников с пятью бунчуками.
Пыль понемногу улеглась. Георгий Саакадзе, а за ним "барсы" еще раз
поклонились муфти, лихо вскочили на
коней и, провожаемые одобрительными взглядами главы духовенства и мулл, не спеша
тронулись через Атмейдан.
Восторженные возгласы и пожелания тысяч стамбульцев вызывали
удовольствие у высших военачальников,
влиятельных придворных пашей, знатных эфенди.
Перешли на рысь.
Забили даулы. Барабанщики на конях, покрытых красным сукном,
присоединили к мелкой дроби более
внушительную. Их громы слились с медным звоном тарелок - цил и раскатами труб -
бори. Это была музыка не
удовольствия, а устрашения!
Де Сези судорожно сжимал эфес шпаги, стараясь сохранить
непринужденность манер и беспечность придворного.
Это графу удавалось плохо, он кусал губы, и взгляд его резко скошенных глаз
отражал высшую степень волнения,
граничащего со страхом. Перед глазами разворачивалась картина, немыслимая по
своему сюжету: в первый же час похода
верховный везир оторвался от войск, знаменуя этим свою полную беспомощность в
управлении конницей, артиллерией и
пехотой. Нет, не гром турецких барабанов встревожил де Сези, а звуки гобоев, как
бы доносящиеся из глубин Франции. Их
минорное звучание напоминало о воздушном замке грез, растворяющихся во мраке
действительности. Опускался занавес,
похожий на красную мантию кардинала, гасли свечи, золотые монеты превращались в
угольки, игра подходила к концу.
"Нет, дьявол побери! - звякнул шпорами граф, овладевая собою. -
"Комета" вновь озаряет небосклон политики.
Король червей - нет, король червяков! - впереди пикового валета? Отлично! Ба! У
него хватит времени подготовить плаху,
окропив ее духами и прикрыв ковриком. Надо только дамой треф беспрестанно
разжигать в душе этого короля червяков
самое низменное чувство - зависть. Поздравляю вас, Серый аббат! Кардинал
Ришелье, выслушивая ваш доклад, будет
довольно гладить пятнистую кошку, развалившуюся на делах королевства. Мадам де
Нонанкур с благодарностью вспомнит
о графе де Сези и захочет вернуться к галантным поцелуям. "Да здравствует
Фортуна!" - вскрикну я, возвращаясь в Париж.
Итак, к оружию! Игра продолжается!"
Надвинув шляпу с перьями на лоб, де Сези с насмешливой улыбкой стал
следить за полководцем, увлекающим за
собой два султанских бунчука. Они развевались, как хвосты коней славы,
опьяняющей и призрачной.
Саакадзе, чуть привстав на стременах, послал прощальный поцелуй
Русудан, Хорешани, Дареджан и Иораму. Их
лица промелькнули в зыбком воздухе, оставив в сердце ощущение какой-то еще не
осознанной боли. Он видел, как
обернулся на миг Автандил, приложив пальцы к губам. Кому посылал он последний
поцелуй: сгинувшей мечте или
возродившейся надежде? Потом он, сам не зная почему, заметил собаку, ковылявшую
на трех ногах и отчаянно
визжавшую. За углом два носильщика нелепо топтались на месте с лестницей,
лишенные возможности из-за давки перейти
улицу. Затем на мгновение показались качели: двое в красных чалмах раскачивали
их и то со свистом взлетали вверх, то с
гиканьем проносились вниз.
Вверх... вниз... вверх... вниз...
Не такой ли была и его жизнь? Вечное движение между небесами и бездной.
Она, эта жизнь, увлекала его вперед,
но, как бы насмехаясь, держала на канатах. Вечный странник... вечный пленник...
вечный мечтатель... И сейчас он, витязь
Картли, ощущал не щеках живительное прикосновение ветра - неизменного друга,
вновь открывающего путь к вершинам
родины. Они манили его тайной бытия, предвещая бурю, без которой тягостно,
скучно и в которой спасение от пустоты.
Скорей же туда, навстречу этой долгожданной буре!
Он дважды взмахнул нагайкой, отдавая молчаливый приказ.
Перешли в галоп.
Из-под копыт Джамбаза сыпались иссиня-желтые искры.
- Вперед!
Минареты трех мечетей устремились к небу, как огромные свечи. Они
бросали темные полосы на проходящее за
Георгием Саакадзе через площадь Атмейдан отборное войско султана. Как белые
гребни на ярко-синих валах, то взлетали,
то исчезали бесконечные орты янычар.
Высоко, в потоке розового золота восходящего солнца, на белом кружевном
минарете муэззин воинственно
призывал правоверных к победе.
Внезапно ослепительное солнце опалило опустевшую площадь.
- Словно мираж, растаяло видение босфорской ночи! - Так сказала
Русудан, провожая долгим взглядом
удаляющееся облачко золотистой пыли.
"Страшно!" - вся затрепетав, подумала Хорешани.
Скорбно, безмолвно, как с кладбища, возвращались грузинки в примолкший
дом...
