Гиви, точно не находя места, все время ерзал, вздыхал, кашлял и вдруг
громко сказал:
- Я еще такое добавлю: для каждого дела нужно умение. Недаром у нас в
Картли все амкарства есть, даже
зеленщиков, а амкарства отравителей нету, - выходит, незачем. А раз так, пусть
сатана не надоедает, без него дел много.
Дато, ты почему колчан со стрелами в хурджини сунул? Ты что - думаешь, только
прижимать к забору женщин едешь?
Давно Димитрий с такой любовью не взирал на Гиви. "Полторы тунги вина
ему в рот! Тяжесть с сердца снял".
И остальные "барсы" подумали почти одно и то же и повеселели.
С утра Иорам вновь забушевал. Что он, наконец, сын Георгия Саакадзе или
муэззин?! Нет, он докажет, что рука его
окрепла, - он уже и шашку наточил, и щит вычистил сам, опасаясь, как бы у его
оруженосца не оказалась вдруг
несчастливой рука. О, где у этих "барсов" сердце? Почему не заступятся за него?
Нет, он не снесет обиды. Пусть тот, кто не
боится поражения, вступит с ним в поединок!
- Ага! Молчите?! Где же ваш барсов норов?
- Не прыгай, дорогой, снова не за Картли будем драться, - вздохнул
Гиви.
Но не утешало это Иорама, и он опять принялся бушевать. Ведь ему уже
шестнадцать лет, а он еще ни разу не
замахнулся шашкой на врага. Иорам то умолял, то грозил ослушанием, даже пролил
слезу, но Папуна был неумолим:
нельзя оставлять женщин совсем одних в чужом царстве. Им предстоит большое
путешествие о Эрзерум, и кто из витязей,
а не петухов, откажется от чести сопровождать самое ценное, что есть на веселой
земле? Нельзя сваливать заботу мужчин
на нежные плечи. Женщины для украшения жизни, а не для того, чтобы нести тяжесть
хлопот об очаге. Хозяин и хорошим
слугой должен быть.
И потому, что Русудан молчала, а Хорешани крепко расцеловала Папуна,
Саакадзе, хотя и понимал волнение сына,
вслух одобрил решение друга.
- Почему же Бежан уходит, а дядя Эрасти не противится желанию сына?
Напротив, купил ему новые цаги с
греческим узором.
- Э, Иорам, о чем ты думаешь? Бежан - другое дело, он давно мне нужен.
Спасибо шаху, я без копьеносца остался, -
умышленно шутил Папуна.
Точно ранняя роза, порозовела Дареджан. Друзья поняли ее радостную
мысль: "Папуна сбережет мне сына..."
Накануне выступления Димитрий был особенно мрачен. Он так и не нашел
подходящий клинок.
- Почему не нашел? - удивился Ростом. - Раз человек ищет, должен найти.
Пойдем вместе.
И два "барса" тут же отправились на Оружейный базар. Они равнодушно
прошли мимо рядов черкесских кольчуг,
албанских кирас, турецких щитов. Не привлекли их взора и короткие кинжалы,
натертые надежным ядом. Миновав высокие
железные ворота, они вошли к прославленному мастеру дамасских клинков.
Старый турок положил перед богатыми покупателями извилистую саблю
Дамаска с клинком, представляющим ряд
округленных зубцов, наподобие пилы. Подумав, Димитрий отстранил саблю. Турок
спокойно придвинул другую - кривую,
расширенную в конце. Но и ее не купил Димитрий.
Привередливый покупатель не смутил мастера. Он выхватил из ниши ятаган,
рукоятка которого сверкала
кораллами, слоновой костью, египетской яшмою, и ловко перерубил пополам гвоздь.
Заметив равнодушие грузин,
видевших еще не то в своих странствиях, мастер, задетый за живое, сдернул с
крючка великолепный клинок и одним
взмахом перерубил пуховую подушку. Но и этот булат не привлек Димитрия.
- Машаллах! - вскрикнул старый турок и, развернув парчу, с
благоговением достал кара-хорасан.
Перед "барсами" сверкал удивительный клинок из почти черной стали с
бесчисленными струйками,
образовавшимися от особой закалки, которые то приближались, то отдалялись, как
зыбь струящейся воды.
Молча высыпал Димитрий из кисета звонкие монеты. Старый турок предложил
навести не кара-хорасане золотом
мудрую надпись, имеющую силу талисмана: "С кем я, тот не боится вражеского
булата!" или "Дарую тебе победу над
неверным!"
Димитрий прервал оружейника:
- Ага-мастер, наведи мне на кличке два слова: "За Даутбека!" - и вложи
этот клинок в простые черные ножны...
Именно в этот час Дато прощался с Осман-пашою. Вероятно, беседа была
значительной, ибо говорили
полушепотом и Дато то и дело ошибался, величая пашу верховным везиром, и даже
как бы невзначай попросил "тень
Мухаммеда на земле", Османа великого, верить в дружбу Моурави и самому не лишать
покровительства грузин, ибо здесь
возле султана остаются ядовитые змеи; и надо помнить, что "царствуют не цари, а
времена".
Многозначительно улыбнувшись, паша просил передать Моурави, правителю
грузинских царств, что их вечная
дружба и крепкий военный союз будут сверкать, как звезда на очищенном от мутных
туч небе.
Дато возвращался довольный, нельзя оставлять султана лишь с врагами:
неизвестно, что могут они нашептать
падишаху, благосклонному к Георгию Саакадзе. "Осману выгодно поддерживать нас, -
размышлял Дато, - и он неустанно
будет следить, чтобы свора Хозрева не помешала Георгию победно закончить войну с
Ираном и так же победно
возвратиться в Картли, откуда Великий Моурави начнет воздвигать турецкий трон
для Осман-паши. Уверен, не одними
тронами придется заняться Георгию", - так заключил свои мысли Дато.
