невольно обернулся на раскатистый грохот
барабанов и воинственные раскаты труб. Что это?! Ай-яй, он не верил своим
глазам.
Джамбаз шарахнулся, протестующе заржал. Георгий Саакадзе удивленно
опустил руку на шелковистую гриву и
вдруг перестал видеть Атмейдан.
Из зеленой мглы яворов, прямо на него надвигалась бронзовая колонна,
обвитая свившимися змеями.
Чешуйчатая пыль сверкнула на его боевых доспехах, на перьях черной
цапли и страуса, вздрогнувших над шлемом.
Полководец властно сдерживал горячившегося Джамбаза, блиставшего в уборе старого
Джамбаза времен багдадского
похода.
И как раз в этот миг султан в мечети Ахмеджа, скрытый священной
занавесью, через круглое окно пытливо
вглядывался в Атмейдан. "Но что это?! О аллах! Не мираж ли?!"
На Египетском обелиске, розовым острием сиенитского гранита упиравшемся
в константинопольское небо, возник
Феодосий I, покоритель и ниспровергатель. Император, под упоительные звуки
древней лиры, двойной лидийской флейты и
семизвучной флейты Пана, протягивал, не ему ли, "падишаху вселенной"?, венок
победителя.
И Мурад IV сладостно ощутил в своей руке византийские лавры,
благоухающие и божественно возвышающие над
странами и морями.
"Аллах милостив!! - восхитился султан. - Этот венок, недосягаемый для
шаха Аббаса, протянет ему, Мураду IV,
ставленнику пророка, после Анатолийского похода коленопреклоненный Георгий
Саакадзе".
"Нет! Он, Хозрев-паша, не допустит несправедливости. Ее и так, ай-яй,
много на земле! Одним - раскаленный
песок, другим - оазис. Вон, на Атмейдане, Золотая колонна. Одним, ай-яй,
мелодичный звон, другим - яд. Некогда
крестоносцы-разбойники содрали с Золотой колонны листы. Анатолийский поход
принесет ему, верховному везиру, новые
листы из чистого золота. И он, во славу аллаха, начертав на них слова
справедливости: "Ай-яй, да здравствует Хозрев!",
украсит золотыми листами стены своего гарема.
Впереди Моурави, как полагалось, выступала конница: четыре ряда по
девяти всадников в каждом, включая
начальников и значконосцев. Позади следовали "барсы" в грозных доспехах,
обвешанные редкостным оружием.
Непосредственно за "барсами" ехал имброгол - конюший, - а за ним конюхи
вели пять коней под голубыми
чепраками, окаймленными золотым шнуром. За запасными скакунами Моурави два
всадника вздымали султанские
бунчуки.
Хозрев-паша протер глаза, но видение не исчезло. Напротив, появление
султанских бунчуков вызвало небывалое
оживление на площади. Раздались боевые выкрики:
- Ур-да-башина! Ур-да-башина!!!
- Моурав-паша, яшасун!
- Алла!
Хозрев-паша ничего не видел: ни Эрасти, вздымавшего за бунчуками
славное знамя - на голубом атласе золотой
барс потрясает копьем, ни бубенщиков, ни трубачей, ни литаврщиков, следующих в
порядке, означающем проезд
двухбунчужного паши, ни две линии пеших, называемых тусекджи, по двенадцать в
каждой, ни шести конных чаушей,
расположенных между ними, ни шести пеших джоардаров - капитанов, ни идущих
позади шестерых стремянных, ни
двадцати пажей-оруженосцев. Хозрев-паша вглядывался до рези в глазах лишь в два
бунчука султана. Кто же выводил
турецкое войско на войну?! Он, верховный везир, или же ненавистный ему Моурав-
бек?!
Смерив Саакадзе презрительным взглядом, Хозрев-паша поднял плеть, давая
сигнал продолжать движение.
Хлестнув коня, он помчался вперед, увлекая за собой свиту и пять бунчуков. Он
предвкушал, как разъярится Непобедимый,
захлестнутый взметнувшейся пылью, и злорадствовал, испытывая такую сладость,
будто с головой погрузился в шербет.
Но, поравнявшись с помостом, Саакадзе неожиданно круто осадил коня,
спешился и направился к муфти.
Приложив руку ко лбу, устам и сердцу, он с предельной почтительностью
поклонился:
- Хвала тебе, муфти, возвещающий правоверным волю аллаха! Молю, приложи
руку к мечу, дабы разить мне
беспощадно врагов султана славных султанов!
Толпы замерли, сразу стало тихо, будто кто-то арапником, как отару
овец, согнал с площади сонм звуков. Даже
стража вложила звонкие гадары обратно в ножны.
Тени двух бунчуков легли на желтые плиты возле Саакадзе. Став на одно
колено, он обнажил меч и протянул его
муфти.
Польщенный глава духовенства дотронулся до клинка и молитвенно произнес
изречение из суры корана "Запрет":
- "О пророк! Веди войну с неверными и лицемерными и будь к ним строг.
Геенна станет местом пребывания для
них!" - И обратился к суре "Порядок битвы": - "Сражайтесь на пути божьем,
жертвуйте имуществом своим и своею
личностью! О воины божьи! О верующие! Имейте терпение! Будьте тверды и бойтесь
аллаха! И вы будете счастливы!"
Точно в экстазе, "барсы" мгновенно спешились и, приложив руки к груди,
низко поклонились муфти.
Одобрительный гул пронесся над площадью:
- Ур-да-башина! Ур-да-башина!!!
- Моурав-паша, яшасун!
- Алла!
И уже многие фанатики, падая на колени, кланялись муфти, вздымали руки
к небу и восклицали:
- Нет аллаха, кроме аллаха, и Мухаммед пророк его!
Вардан Мудрый приподнялся на носки - так лучше просматривалась площадь
Рождения надежд. Приложив ладонь
к покрасневшему уху, он прислушался, но смог разобрать лишь отдельные слова
Моурави, проникновенно благодарившего
муфти за напутствие.
