надпись на камне, под которым покоился певец: "Соловей на одно мгновение пленил
рощу земли, чтобы навек завладеть
травинкой эдема", я, не останавливаясь у хвалебных надписей улемов, отошел к
дальнему углу. Там камни не отражали
возвышенное, простой народ не смел изречениями тревожить глаза знатных прохожих.
Но народ перехитрил самозванных
хозяев земли, и, проходя, каждый правоверный вглядывался в изображение и
восклицал: "Этот шил одежду, - на камне
вырублены ножницы! А этот строил дом, - иначе незачем было его близким высекать
на камне топор. А вот изображение
бритвы, значит владел ею цирюльник. А на этом мраморе весла, значит: "гребец
Босфора наконец доплыл до вечной
пристани!.."
Все это хорошо, подумал я, но ни рощей, ни травинкой, ни топором, ни
эдемом я торговать не буду. И, оставив
царство кипарисов, я поспешил в долину Бюйюкдере, в царство платанов. Слава
аллаху, это не произошло в пятницу, когда
правоверные осаждают богатые фонтаны и приятные, покрытые пышной зеленью,
площадки. И воскресеньем не назывался
этот день, когда сюда стекались гяуры отведать сладость прохлады и насладиться
красотой, созданной аллахом в день
милостыней.
Уже солнце, окунувшись в огонь и кровь, собиралось покинуть ради
ночного покоя небосклон, когда я готов был
предаться отчаянию и возроптать на Мухаммеда, не желающего снизойти до совета
мне. Но тут внезапно глаза мои узрели
теспих - мусульманские четки. Они размеренно двигались в бледно-желтых пальцах.
Машаллах! Смотрю и изумляюсь:
бусы передвигаются, и в каждой из них солнце, облитое огнем и кровью, легкие
воды Босфора и что-то другое, что нельзя
описать. Потом догадался: мысль! Тут я решился узнать, кто владетель четок.
Прислонясь к платану, он, не замечая земли,
смотрел далеко за пределы уходящего солнца. Белоснежная кисея, обвивавшая его
феску, говорила о его учености. Я даже
пошутил сам с собой, "О Мекка, первый раз вижу улема, предавшегося размышлению".
И тут ясно: четки отражали мысли,
пришедшие из дальнего края, может оттуда, откуда каждое утро восходит солнце,
еще бледное от сна, еще холодное от
спокойствия неба...
А раз так, я поспешил домой: "О моя прекрасная мать, сам Мухаммед
поставил на моем пути мысль, и
сопротивляться не к чему. Я продам лавку отца и открою свою. Во имя аллаха,
торговать буду четками!"
"О Абубекр, воплощающий в себе правосудие! О Омар, отличающийся
твердостью! О Осман, подающий пример
скромности! О десять пророков, блистающих мужеством! Не оставьте моего сына в
его заблуждении!" Подождав немного,
мать вздохнула, так как никто из четырех первых калифов и десяти пророков не
подал голоса. "О мой сын, что могут дать
тебе четки?" Я подумал: мысль! - и торопливо ответил: "Богатство!" Где-то стояли
кипарисы и против них платаны.
"Богатство? - удивилась мать. - От четок?" Свет стоял против мрака. "О моя мать!
- протянул я руки к небу, словно хотел
снять с золотого гвоздя луча воздушные бусы. - Увидишь, большое богатство, ибо я
овладел тайной обогащения".
Подумав, мать сказала: "Пусть сначала будет по-твоему. Только знай,
если четки не обогатят тебя, клянусь Меккой,
ты вернешься к большой торговле". Меня уже ослепил блеск бус, я согласился:
"Хорошо". И устроил себе эту лавку.
- И что же, - спросил Элизбар, - лавка обогатила тебя?
- Свидетель Мухаммед, нет! Но богатство моего отца выручило лавку.
- А как же ханым, успокоилась?
- Во славу пророка, на борьбу с желанием матери сделать меня богачом я
призвал союзником хитрость: каждый
день вынимаю из сундука оставленные мне отцом пиастры или аспры и вечером,
возвращаясь домой, отсыпаю из мешочка
перед матерью то, что вынуто из отцовского сундука. Она радуется и удивляется,
как могут четки приносить такую
прибыль. Потом, тщательно пересчитав, прячет монеты в свой сундук, говоря:
"Твое". Через каждые четыре полнолуния я
напоминаю: "Моя добрая мать, настало время пополнить товаром лавку". Мать
достает из сундука монеты отца - столько,
сколько надо, и, пожелав удачи, передает мне. Я осторожно спускаю полученное из
сундука матери обратно в сундук отца и
снова каждый вечер приношу ей мнимую прибыль. О Мухаммед! Ваш смех, эфенди,
выражает одобрение. Все же два раза в
год мы с Ибрагимом закупаем новый товар, и так как все знают, что у меня лучшие
четки и я выручаю только расход,
привыкли не торговаться. Так я отвоевал у судьбы тишину в лавке и покой души, а
главное - время для начертания того,
чему сам был свидетель и о чем рассказывали. И на путях, и в караван-сараях.
"Барсы" искренне восхищались выдумкой удивительного турка. Добродушное
выражение лица, свободного от
морщин, и пушистые усы делали Халила особенно обаятельным. Помолчав, он в свое
оправдание сказал:
- Видит аллах, я не хотел обманывать мать, но так как убытков она от
этого не терпит, то и обмана нет. Судьба меня
тоже обманула, и я даже терплю убыток, ибо редко путешествую и мало записываю.
Но надежда не покидает меня, и я жду.
Когда мой Ибрагим еще немного подрастет и поймет, что жадность не украшает дни
жизни, я вспомню о кораблях и
верблюдах.
- Непременно будет так, - пообещал Матарс.
- Красивый у тебя сын, ага Халил.
