- Аллах еще не додумался, как сына иметь без жены. Ибрагим - сын
соседки, что живет в третьем доме справа от
дома моей матери. Но если у меня родятся хоть десять сыновей, все равно Ибрагим
- мой старший сын.
- А я решил... - замялся Элизбар. - Так с тобою...
- Невежлив, хочешь сказать, эфенди? Привык, "ягненок" с шести лет у
меня. Раньше не догадался учить
вежливости, а в семнадцать лет поздно. Предопределение аллаха... Это еще можно
терпеть, и даже все остальное не опасно,
если б не халва.
- Халва?! - удивились "барсы".
- Эту сласть сильнее, чем своих братьев, любит он. Едва солнце
благосклонно сбросит на землю еще короткие лучи,
уже Ибрагим бежит за халвой. Три акче каждый день, расточитель, на халву тратит.
Я раньше поучал: "Ибрагим, пробуди
свою совесть! У тебя два брата и сестра, купи им лучше лаваш. А он смеется: "Все
равно всех не накормишь. Пусть хоть
один сын будет у матери сытый и красивый. Бедность не большое украшение, а от
сытых даже шайтан убегает, не любит
запаха еды". Я промолчу, ибо сам научил его недостойным мыслям. Но, видя, как он
старательно поедает халву, не
вытерплю: "Ибрагим, разве Мухаммед не наставлял, что милосердие приближает
человека к Эдему?" А этот ягненок, не
подумав и четверть базарного часа, отвечает: "Видит небо, ага Халил, я не
тороплюсь в Эдем. Пусть Мухаммед более
достойных призывает".
Сперва я сердился, а теперь, когда ему семнадцать, поздно поучать, тем
более... он прав.
- Но, ага Халил, что ты усмотрел плохого в халве?
- Да не будет сказано, что Халил придирчив. С шести лет я учил его
читать не только коран, но и те книги, которые
лежат вот тут, на верхней полке, учил переписывать не только коран, но и
сказания, тихо напевать звучные песни, учил
соединять и разъединять числа. Потом сам читал ему "Тысячу и одну ночь", учил
любоваться антиками, красивыми садами,
освещенными солнцем или луной, учил радоваться приливу и отливу Босфора,
находить радости в познании истины, а он
всем откровениям предпочитает мизерную халву! Это ли не насмешка?
- А мне, ага Халил, сразу понравился его благородный разговор, и вид
его приятен, - сказал Ростом.
- И передо мной он таким предстал, - заметил Дато.
- Не удостаиваете ли меня утешением? Или правда, - Халил с надеждой
оглядел "барсов", - заметили в нем
отражение солнца?
- Еще как заметили! - с жаром проговорил Матарс. - Недаром за сына
приняли.
- Видит пророк, почти сын. Давно было, прибегает сюда жена чувячника,
что раньше за углом моего дома в лачуге
жила, и плачет: "Ага Халил, возьми моего сына в лавку прислужником. Трое у меня.
(Потом еще двоих успела родить, пока
не случилось то, что должно было случиться). И ни одному кушать нечего". "Как
так нечего? - удивился я. - Разве твой муж
не зарабатывает?" А она еще громче плачет: "Кушать должны пятеро, а проклятый
аллахом хозяин за одного платит и все
грозит выгнать". - "А сколько лет твоему сыну?" Женщина заколебалась, затем
твердо сказала: "Больше семи". Тут я
неосторожно подумал: права женщина, прислужник мне нужен; хватит беспокоить
старую Айшу, - дома работы много, и
еще сюда спешит: воду принести, цветы напоить, ковер вычистить, порог полить.
"Хорошо, говорю, приведи сына, о плате
потом сговоримся". - "Какая плата, ага? Корми хоть раз в день и... может, старые
шаровары дашь? - просияв, сказала и
убежала, а через час привела. Долго с изумлением смотрел я на... Нет, это был не
мальчик, а его тень. Лишь грязные
лохмотья, спутанные волосы, голова в паршах, желтое лицо убеждали, что он
обыкновенный, похожий на всех детей,
снующих по базару и вымаливающих подаяние у ворот мечети. Оглянулся, а от
женщины даже следа не осталось. "Тебя как
зовут?" - спрашиваю. Поднял на меня мальчик глаза и весело говорит: "Во славу
шайтана, Ибрагимом". - "Почему в таком
разговоре шайтана вспомнил?" - "А кто, как не он со своей женой, нас, словно
отбросы, из своего жилища выбрасывает?" -
"Аллаха надо вспоминать, Ибрагим". - "Аллаха? Тогда почему он ангелов белыми и
сытыми создает, халвой насильно
кормит, а нас грязными и голодными?" - "Тебя кто в такое святотатство вовлек,
щенок?!" - "Никто, ага, - осклабился, - сам
догадался. Не трудно: на базаре толкаюсь целый день голодный, слова сами в башку
прыгают". Тут я смутился. "Идем,
говорю, я тебе полью на руки, потом покушаешь". - "Не беспокойся, ага, я привык:
раньше надо заработать, потом..." Я
совсем рассердился. "Если не будешь слушать меня, говорю, я палку для твоей
спины вырежу из кипариса или платана".
Эти слова он сразу понял, вышел за порог, покорно подставил ладони, я
старательно поливал; воды на целый дождь хватит,
а руки все черные, - не иначе как в бане надо тереть, чтобы соскоблить наросшую
грязь. Дал ему лаваш, баранину, поставил
чашу с прохладительным лимонным напитком, а сам отвернулся: сейчас, думаю,
рычать от жадности начнет. Но в лавке так
тихо, как и было. Повернулся, смотрю - мой Ибрагим в уголок забрался и медленно,
как сытый купец, откусывает то лаваш,
то баранину и спокойно приникает к чаше. Машаллах! Я тогда, на свою голову,
кусок халвы ему подсунул. С жадностью
