проглотил: джам, джам, пальцы облизал и крошки с пола поднял. С тех пор - эйвах!
- при слове "халва" дрожит. Позвал я
хамала, велел домой бежать за служанкой Айшей. Принеслась старая, дух не может
перевести: "Что? Что случилось?!" -
"Ничего, говорю, не случилось, вот прислужника себе взял". Посмотрела Айша на
"прислужника" и сперва расхохоталась,
затем браниться начала: "Эстек-пестек! Разве четырехлетний обязан кувшин
поднимать?" Я молчал. Когда служанка живет
в доме ровно столько, сколько тебе самому лет, она имеет право и ругаться. Но
вот она устала, и я сказал: "Айша, не
притворяйся злой, отведи Ибрагима в баню, найми терщика на четыре часа..." - "На
четыре часа? Он и за два с твоего
прислужника грязь вместе с кожей снимет!" - "...И пусть даже пылинки на нем не
останется, - продолжаю я, будто не
расслышав. - Пока будет мыться, купи одежду и на запас... только дешевую не
бери, непрочная. Цирюльнику прикажи
красиво обрить". Посмотрел на меня Ибрагим (О аллах! Как посмотрел! Одиннадцать
лет прошло, а все помню) и говорит!
"Ага Халил, мне не семь и не четыре, а ровно шесть лет вчера исполнилось".
- Видишь, ага Халил, за твое доброе сердце, аллах послал тебе радость.
- А что потом было? Ибрагим полюбил тебя и забыл родных?
- Удостойте, эфенди чужеземцы, меня вниманием. Не сразу все пришло:
семь месяцев откармливала его Айша.
Затем пришлось новую одежду покупать, - красивый, высокий стал. Учителя, как уже
сказал, не взял, сам учил. Айша
жалела его, продолжала сама убирать. И тут в один из дней, как раз под пятницу,
приходит в лавку чувячник и смиренно
кланяется: "Да наградит тебя аллах! Помог ты нам, сына взял, - чуть с голоду не
умер. Младших больше кормили... Сегодня
решил, пора сына повидать, и еще... может, поможешь: три мангура очень нужны". Я
дал пять мангуров и говорю: "Во
славу аллаха, вот Ибрагим". Чувячник смотрит, потом обиженно говорит: "Я своего
Ибрагима хочу видеть". - "А это чей?" -
"Чей хочешь, ага, наверно, твой". Тут Ибрагим засмеялся: "Ага отец, это я".
Чувячник от удивления слова не мог сказать,
поклонился, ушел. Через пятницу опять заявился и сразу двадцать слов высыпал:
"Я, ага Халил, за сыном пришел". - "Как
за сыном? Жена твоя совсем мне его отдала". - "Меня не спросила. Мы бедные, за
такого мальчика купец Селим много
даст". - "А ты сколько хочешь?" - говорю, а сам чувствую: сердце сжалось. А
чувячник взглядом Ибрагима оценивает,
боится продешевить; наконец выдавливает из себя, как сок из граната: "Каждую
пятницу по пять мангуров". Я обрадовался,
хотя знал, что все берущие мальчиков в лавку три года не платят, лишь кормят не
очень сытно и раз в год одежду старую
дают. Схватил он пять мангуров, а в следующую пятницу приходит и говорит: "Все
соседи-моседи смеются - за такого
мальчика меньше шести мангуров нельзя брать". Еще через пятницу запросил семь. Я
дал. Потом восемь - дал, девять - дал,
десять - тоже дал. В одно из новолуний вдруг приходит и требует учить Ибрагима
чувячному делу. Двенадцать, пятнадцать
мангуров даю, а он и слушать не хочет: "Отдай сына!" Я рассердился, и он кричать
начал. Народ сбежался. Чувячник руками
машет, как дерево ветками, по голове себе колотит: "Аман! Аман! Сына не отдает!
Любимого сына!"
Тут мне умный купец Мустафа посоветовал: "Отдай, ага Халил; раз требует
- не смеешь удерживать, кади все равно
принудит отцу вернуть. Не срамись, а Ибрагима четки обратно приманят, четки -
судьба!" - "Ну что ж, говорю, бери". А
Ибрагим повалился в ноги, плачет: "Не отдавай, ага, я никуда не пойду!" Народ
уговаривать стал: "Иди, Ибрагим, аллах
повелевает отца слушаться". Чувячник, как лягушка, надулся, - никогда такого
внимания к себе не видел, важно так сквозь
зубы цедит: "Одежду всю отдай!" - "Какую одежду?.." - "Как какую? Я пять пятниц
хожу, каждый раз новую на нем вижу.
Заработанную, значит, отдай!" Тут я всем рассказал, как платил ему, а он нагло
смеется: "Раз платил, значит выгодно было".
Соседи сочувственно вздыхали; знали, какая выгода мне от маленького Ибрагима. Но
какой кади поверит, что купец без
выгоды столько мангуров швырял? Еще плохое подумает. Пришлось одежду отдать.
Пересчитал чувячник одежду и
говорит: "Одного пояса не хватает; сам видел, а сейчас нету". Напрасно Ибрагим
клялся, что потерял. Чувячник кричать
начал, что богатый купец обсчитать хочет бедного человека. Пять пар потребовал;
пришлось дать. Увел он плачущего
Ибрагима, а я три ночи не спал; и матери моей жалко его, и Айша плачет. Эйвах!
Уж я думал, может, пойти мне к
чувячнику - предложить столько, сколько захочет, чтобы совсем отдал мне
Ибрагима. Очень противно было, но вижу, идти
придется, по барашку скучаю. Ради избавления от желтых мыслей стал записывать
все, что видел и слышал в светлые дни
моих путешествий. Но... не будем затягивать, расскажу к случаю. Все же надо
сейчас завязать узелок на нитке памяти. Во
имя улыбчивого дива потянем за собою притчу, похожую на правду, и правду,
похожую на притчу. Первая пятница без
Ибрагима напоминала понедельник. Тут мать воспользовалась моим отчаянием и
невесту мне нашла. Заметьте, эфенди, я
