Записывал не один Эрасти, но и Димитрий, и Ростом, и цеховые писцы.
Обусловливалась цена, сроки. Саакадзе обещал, что царство оплатит заказ не
только кожей, медью, железом, но - наполовину - и серебряными монетами новой
чеканки.
Амкары старались не очень выдавать свою радость, сосредоточенно следя,
как Саакадзе подписывал пергамент с перечислением заказов.
Уста-баши обмакнул указательный палец в киноварь и приложил его к
пергаменту ниже подписи Моурави. Эта "печатка" была равносильна клятве на
кресте.
Договорившись о присылке задатка, Саакадзе поднялся и пожелал амкарам
покровительства святого Давида.
За Махатскими холмами чуть посинело небо; с плоских крыш Банной улочки
снимались просушенные полотнища. Майдан затихал.
Сопровождаемые амкарами Моурави и "барсы" направились к кольчужникам
ознакомиться с оборонительным оружием.
Лавки кольчужников Саакадзе оглядывал особенно тщательно. В темных
углах отсвечивали серым блеском тончайшие проволочные сетки и струили синеву
панцирные пластины. В них запутывались наконечники вражеских стрел, об них
ломались неприятельские сабли. Заинтересовал Саакадзе трехстворчатый
панцирь, украшенный сложным орнаментом. Саакадзе снял его и вынес на свет.
Владелец, мастер с тройным багровым подбородком и усами, свисающими до
рукоятки кинжала, принялся расхваливать свою работу:
- Двадцать тысяч молний ударят - не расколют. Голубой буйвол свалится с
неба - не согнет. Огонь из горы выйдет - не расплавит. В самом Дамаске...
- А ну, надень! - перебил Саакадзе словоохотливого амкара.
Оружейник застегнул панцирные ремни и кичливо закинул голову. Саакадзе
обнажил тяжелый меч и ударил по панцирю. Сверкнули искры, оружейник едва
удержался на ногах, испуганно схватившись за дерево. В панцире зияла
пробоина. Кругом зашумели, зацокали амкары.
- Теперь вижу, что ты сам - голубой буйвол! - сурово произнес Саакадзе.
- Для каких воинов - для своих или вражеских - приготовил этот глиняный таз?
И, повернувшись, направился к лавке боевых шлемов. Вызывающе сверкали
они одной линией с устремленными вверх наконечниками, опущенными сетками и
стальными перьями впереди. И тут не поскупился амкар на похвалы изделиям
своего цеха:
- Если метехская скала на этот шлем обрушится - сама пылью рассыплется.
Лев набросится - зубы поломает. Полумесяц натолкнется - дождевыми каплями
разбрызгается.
Амкар с большим рвением нахлобучил на себя шлем с серебряным султаном.
- А ну, сними! - приказал Саакадзе.
Нехотя амкар опустил шлем на стойку. Саакадзе вскинул меч и ударил по
шлему. Сверкнули искры, охнули амкары, заливисто засмеялся Гиви. Шлем,
расколотый пополам, гулко стукнулся о землю. Оружейник остолбенел.
- Зажги самую толстую свечу перед Иоанном Крестителем за то, что не
испытал твою работу на твоей голове! Запомни: амкар, делающий плохое оружие,
хуже кизилбаша, ибо подвергает опасности битву, - сурово сказал Саакадзе,
вкладывая меч в ножны.
Он был встревожен и решил поручить Даутбеку Оружейный ряд.
Старый чеканщик Ясе встретил хмурого Саакадзе на пороге своей темной
лавочки. Уже с неприязнью Саакадзе спросил чуть сутулившегося чеканщика, чем
он может похвастать. Ясе сокрушенно развел руками.
- Э-эх, батоно Георгий, разве это щиты? - указал он на развешанные щиты
разных форм и размеров. - Курица клюнет - пробьет. Мышь захочет - прогрызет.
Много раз я новый год новым щитом встречал, а сейчас рука ослабла, от скуки
чеканю. А когда молодым был, очень любил с горы восходом солнца любоваться,
все думал: вот самый крепкий щит на голубой куладже... Не знаю - или
прослышал про меня, или рассказал кто, только в чистый четверг призвал меня
к светлому трону царь Первый Луарсаб и повелел выковать такой щит, чтобы ни
конный, ни пеший не мог поразить богоравного, прикрывающего собой царство. Я
месяц думал, ел только лепешки и пил холодную воду, потом вознес молитву
Георгию Победоносцу, ушел в горы и там стал чеканить щит для Картли. А когда
принес в Метехи, царь удивился: на голубой коже горело вечным огнем солнце.
Трудно и долго дрался Первый Луарсаб с шахом Тахмаспом и с ханом Шеки
Ширванским, но всегда возвращался со сверкающим щитом... Э-эх, батоно
Георгий, уходят в темную ночь и цари, а щит неизменно из веке в век восходит
на голубое небо...
Слушали в глубоком молчании. Саакадзе внезапно обнажил меч и со всего
размаха ударил по самому невзрачному щиту. Сверкнули искры, лязгнула сталь,
щит невредимо продолжал висеть на ремне. Саакадзе еще сильнее ударил по
щиту, ливнем посыпались искры, а щит зазвенел еще веселее, словно
насмехался.
Амкары-чеканщики возбужденно продвинулись вперед: их праздник, их
гордость, старый Ясе не одно боевое дело отметил новым щитом... Вот его
ранний щит из орехового дерева, обтянутый желтой кожей, взлетает на нем стая
ласточек, - это когда первый Симон отражал кизилбашей шаха Худабанде. Вот
медный, обтянутый синим сафьяном, заклепанный шишечками, в сиянии звезд
