входа, оберегаемого двумя суровыми евнухами, имелся еще тайный, в саду, куда
проскальзывали богатые молодые ханы и купцы.
Однажды Джафар сказал:
- Не считаешь ли ты, мой благородный отец, что твои хасеги слишком
часто направляют свои розовые носилки к ханум-гадалке?
- Пхе! - добродушно усмехнулся Караджугай. - Когда им исполнится по сто
лет, они уже все будут знать.
Караджугай спокойно играл с Гефезе в нарды, когда дверь в комнату шумно
распахнулась и Джафар, задыхаясь, кинулся к отцу, но, увидев мать,
почтительно приложил руку ко лбу и сердцу. Она обняла любимца, поцеловала и,
смеясь, спросила: "Какая пчела нажужжала ему такое нетерпение?" Тем временем
Караджугай углубился в чтение свитка. Мужественное, приятное лицо хана то
хмурилось, то вспыхивало гневом. Погладив шрам на щеке, он повернулся к
Гефезе.
- Аллах свидетель, тяжелый груз мыслей придавил меня, как ноша -
верблюда. Посоветуй, умная Гефезе.
- Слушаю и повинуюсь! - Она пододвинула хану груду подушек.
Расправив широкие рукава алтабасового халата, Караджугай удобно
расположился на подушках и, скрывая волнение, стал читать описание жизни
Луарсаба после отъезда из Гулаби Джафар-хана.
То и дело Гефезе прикладывала к глазам расшитый бабочками платочек.
Сидя на ковре, молодой хан все ниже опускал голову, покусывая шелковистый
ус. Он любил Луарсаба и ненавидел Али-Баиндура. О, какое наслаждение вонзить
ханжал в сердце гиены! Но шах-ин-шах ценит свирепого лазутчика, и жизнь его
неприкосновенна...
Карджугай, понижая голос, дочитывал:
- "...Благородный из благородных Караджугай-хан, тебе мои скорбные
слова. Не о себе моя забота, я добровольно сопутствую царю по мрачному пути
испытаний, ниспосланных всемогущим... Но орел всегда орел, если даже он в
деревянной клетке, а змея не становится львом, если даже посадят ее в
золотой ящик. Бог каждому определил судьбу. Пусть один царь велик и грозен,
пусть бог помог ему пленить другого царя, но нельзя допускать подданных
забывать их место. Опасно позволить думать, что они властны над жизнью
богоравных. Это может навести на вредное понятие о достоинстве царских
званий... Все мы не вечны, но жизнь надо прожить так, чтобы потомки не
краснели за деяния наши. Не мне подсказывать благородные поступки, - вся
жизнь доблестного Караджугай-хана наполнена ими. Да продлит бог твои деяния
до почетной старости! Да сохранит твоих сыновей на поле битвы и на
раскаленном всякими предательствами жизненном пути...
О, господи, помилуй раба твоего князя Баака Херхеулидзе".
Караджугай поднялся, Гефезе торопливо подала ему боевую саблю и
праздничный джеркеси, она знала, куда идет ее благородный муж.
- Осторожность - спутник мудрости; не подвергай себя гневу
шах-ин-шаха...
- Разреши благосклонно сопутствовать тебе, мой прославленный отец, - и
Джафар поправил застежку на своей груди.
Караджугай окинул покои тем острым взглядом, каким прощаются с дорогим
оазисом перед путешествием в неизвестность.
- Сегодня как раз удобный случай: после второго намаза шах повелел
предстать перед его всеобъемлющим умом. Русийские послы домогаются тайного
приема. Как всегда, начнут просить за царей Гурджистана... Может, шах-ин-шах
обрадуется предлогу и смягчит участь Луарсаба... А тебе, мой Джафар, советую
вспомнить обязанности хозяина. Ты, кажется, с гостями вернулся, если меня не
обманул мой слух?
Въехав через южную арку на майдан, Караджугай придержал коня. В
Давлет-ханэ еще рано, и он повернул к мраморной ограде. Здесь, оставив
оруженосцев, он пешком направился к большому четырехугольному бассейну,
сбросил сафьяновые сапоги и совершил омовение. Он знал, какой опасности
подвергает себя, и решил отдать сегодняшний день на волю аллаха. По ступеням
благоговейно поднялся на широкую площадку и через мраморные ворота прошел в
любимую мечеть. Его взор никогда не уставал любоваться тяжелыми мраморными
колоннами, украшенными позолоченной резьбой, и необычайно высоким сводом,
выложенным небесно-голубыми изразцами, расписанными золотом.
Опустившись на коврик, он предался думам.
Всего неделя, как от Али-Баиндура прискакал гонец. Кроме вечных жалоб
на своевольство царя Луарсаба, гонец привез шаху Аббасу письмо, посланное
царицей Мариам своему царственному сыну. Отбросив без внимания начертанные
вопли Али-Баиндура, шах Аббас с удовольствием прочел начертанные вздохи
царицы-матери, которая умоляла сына пожалеть ее и покориться милостивой воле
шах-ин-шаха. Черными чернилами она описала злодейские дела Саакадзе, не
впустившего ее в наследственный удел Багратидов дальше Твалади. Но и в
летний тесный дворец она въехала лишь благодаря настойчивой просьбе княгини
Хорешани и настоятеля Трифилия, которым не мог отказать ностевский плебей.
Упоминание о Трифилии согнало улыбку с губ шаха. Этот назойливый пастух
ангелов не перестает надоедать Московии мольбами заступиться за Луарсаба.
Шах искренне пожалел, что не срубил голову проныре в черном саване в дни
