своего пребывания в Тбилиси. Но пообещал советникам исправить ошибку при
новом вторжении... И вот теперь он - покорная тень "льва Ирана",
Караджугай-хан - тоже осмеливается предстать с просьбой о Луарсабе.
В мечети было прохладно, вековой покой исходил от молчаливых стен, но
молитва не дала успокоения хану. Он встал и вздохнул: у каждого правоверного
судьба висит на его собственной шее, и если возможно отвратить ее, то только
путем трусости. Караджугай решительно направился к выходу...
В диван-ханэ советники ждали милостивого соизволения переступить порог
круглой комнаты "уши шаха". Дежурный хан в третий раз перевернул песочные
часы. Зелено-золотой песок медленно пересыпался из одного хрустального шара
в другой.
Открыв дверь, Мусаиб предложил ханам затаив дыхание переступить порог,
за которым таится величие ума шах-ин-шаха.
Шах Аббас с утра был чем-то рассержен, поэтому он даже не обернулся на
осторожные шаги, но в потайное венецианское зеркальце наблюдал за
советниками. На коленях его покоилась книга Фирдоуси "Источник мудрости". Не
подымая глаз, повелитель Ирана сквозь зубы процедил:
- Уж не с похорон ли явился ко мне Караджугай?
- Хуже, всемилостивейший шах-ин-шах... И если твой раб заслужил
благосклонное внимание...
- Говори! - резко ответил шах. - Наверно, узнал о неустойчивости
Тебриза?
- Слава аллаху, нет! Мельче рыба бьется у берегов моих забот, - и,
точно ринувшись в пекло, Караджугай скороговоркой прочел послание Баака.
Едва дослушав, Аббас в ярости закричал:
- Пошли гонца в Гулаби, пусть верный Али-Баиндур самолично сбросит в
грязь глупую голову князя. Не следует оставлять лишнюю тяжесть на плечах
этой сторожевой собаки.
Караджугай снял с себя саблю, которой столько лет одерживал шаху
победу, положил у ног шаха и пригнул голову. Ханы замерли. Бесстрашный
Эреб-хан зажмурил глаза, ему почудилась на ковре дымящаяся кровь.
Аббас перебирал страницы Фирдоуси: "Караджугай не перенесет позора.
Ведь князь Херхеулидзе доверил ему свою жизнь и судьбу царя, ибо Луарсаб
тоже не перенесет гибели преданного князя".
- Да будет тебе известно, Караджугай, эту саблю я вручил моему
полководцу для истребления врагов, а не самого себя. Ты ничего мне не
говорил - я ничего не слышал.
- Аллах да ниспошлет великому из великих, милосердному из милосердных
шаху Аббасу успех во всех его желаниях! - прочувствованно сказал Караджугай.
- Я же, покорный спутник "солнца Ирана", самовольно направлю гонца в Гулаби.
Пусть князь присоединится к настойчивой мольбе царицы Мариам.
- Кто привез тебе это послание? - спросил шах.
- Джафар уверяет: шайтан в образе дервиша, ибо, бросив послание,
растворился он, подобно дыму в небе.
- Вели дать по двадцать пять палок твоим слугам, дабы в другой раз
смотрели бы в землю, а небо обойдется и без их созерцания. Также прикажи
изловить грузина. Нет сомнения - дервиш никто иной, как слуга князя.
- Твои уста изрекают истину, шах-ин-шах.
Шах Аббас отложил в сторону книгу:
- Если об этом все - пусть аллах направит мысли на важное.
Ханы поспешили опуститься на ковровые подушки.
Шаха Аббаса беспокоило брожение в провинциях. Разгром войск Карчи-хана
пал тенью на властелина правоверных. Турки уже замышляют, как при шахе
Тахмаспе, захватить Гилян. Алчные взоры узбеков снова обращены на Хорасан, и
придется напомнить, как еще молодым шах Аббас распластал их у стен Герата.
Юсуф-хан, недавно прибывший из Ленкорани, разгрузил целый караван
неприятностей. Не только ханы-правители, но и купцы - даже мелкие! -
недовольны ослаблением охраны границ. В Астара открыто говорят: "Шах-ин-шах,
да живет он вечно, - так предусмотрительно добавил от себя Юсуф-хан, -
пренебрег безопасностью Ленкорани. Лучшее войско снял с крепостей, не
оставив заслон для защиты к Гурджистану близстоящих Нахичевани, Маранда,
Ардебиля и Астары". Нарастала тревога и в отдаленных Луристане и
Белуджистане. Напрасно муллы кричали в мечетях, что поражением на черной
земле Марткоби шах обязан неусердию персиян в молитвах, обжорству лавочников
и цирюльников и бездельничеству майданных зевак, мозолящих глаза аллаху.
Предоставив муллам надрывать горло, сам шах в тишине исфаханских ночей
обдумывал другой способ отвести опасность от Ленкорани, доступ к которой из
внутреннего Ирана преграждают обширные болота. В случае наступательных
действий Саакадзе Ленкорань, близко отстоящая от Карабахского и Ширванского
ханств, может подвергнуться удару картлийских войск.
Искандер Монши, придворный летописец шаха Аббаса, едва успевал
записывать повеления: согнать к Ленкорани тысячу тысяч амкаров, уведенных из
Кахети, тысячу тысяч каменщиков и рабов. Пусть на ослах, повозках и
верблюдах свозят в Ленкорань песок, камень и кустарник. День и ночь должны
работать пригнанные. Через два месяца удобная дорога протянется от Ленкорани
до Исфаханских ворот. Эта дорога приблизит Ленкорань к внутреннему Ирану и
