Под столом лежали заранее приготовленные Симоном веревки. Он действовал быстро. Вскоре окровавленные руки Н'Дека уже были связаны у него за спиной. Капитан подвывал и сопротивлялся, но Симон был намного сильнее, и очень скоро беспомощный моряк был увязан, словно подготовленная к жарке индейка. Он лежал на полу каюты, не в силах подняться. Из руки его текла кровь, а глаза были полны ненависти.
— Бьяджио за это заплатит! — гневно пообещал он. — Когда Никабар об этом узнает, вы все за это заплатите!
— Ну зачем ты так! — укоризненно сказал Симон. — Мне нужно твое содействие, Н'Дек. Мы ведь все тут одна счастливая семья, правда? И эта семья будет во всем меня слушаться, потому что я Рошанн. И мы все знаем, что это значит, правда?
Н'Дек непокорно отвел глаза.
— Правда? — взревел Симон, лягнув Н'Дека под ребра. Капитан задохнулся от боли, ловя ртом воздух. Симон опустился рядом с ним на колени и прошептал в самое его ухо: — Я знаю, что ты меня понимаешь, капитан. Я знаю, что ты сделаешь все, как я тебе скажу. А если кто-то из твоих людей попробует поднять бунт или увести корабль с курса на Лисе, я разрежу тебя на мелкие кусочки.
Н'Дек слабо застонал. Сидя на кровати, на них смотрела Шани. Повернувшись так, чтобы Н'Дек его не видел, Симон ободряюще улыбнулся девочке.
«Не беспокойся, малышка, — решительно подумал он, надеясь, что Шани его поймет. — Ты скоро увидишься с отцом».
Дьяна проснулась в кромешной темноте.
Как будто она вообще не открывала глаз или солнце больше не светит над землей. Она не пошевелилась, не стала переворачиваться. Не стала кутаться в бесполезное одеяло. В нос ей ударили запахи гниющего зерна и прокисших приправ, но она уже привыкла к ним, и ее не стошнило. Дьяна неподвижно лежала в темноте, пытаясь собраться с мыслями.
Время потеряло для нее всякий смысл. Может быть, она проспала несколько дней или всего несколько минут. У нее звенело в ушах от нескончаемого рева океана, раздававшегося за стеной ее тюрьмы — грязного трюма у самого дна нарского военного корабля. Не считая постоянной тьмы, удары волн о корпус были ее единственным спутником, да еще пауки и крысы, которые ползали по ней, пока она спала. Контакты с людьми были редкими и неприятными, а еда, которую ей подсовывали под нос — если ей вообще ее давали, — безнадежно отвратительной. Поэтому Дьяна не ела. Со временем — возможно, уже на следующей неделе — она может умереть от истощения. Но она жаждала не пищи. Она жаждала света.
После отъезда из Фалиндара (а это было так давно, что она едва могла вспомнить) она видела свет только мимолетно, когда ее тюремщики приносили ей еду или решали опорожнить парашу. Или, что еще хуже, когда они приходили, чтобы над ней поиздеваться. Большому — его звали Донхедрис — нравилось водить руками по всему ее телу. Дальше он пока не заходил, но Дьяна понимала, что это только вопрос времени. Она слышала рассказы о моряках и о том, как им не хватает женщин во время долгих месяцев в море. Страх перед изнасилованием был лишь одним из многих, которые ее осаждали. Ее одежда превратилась в лохмотья, волосы слиплись в грязные сосульки. Она насквозь провоняла омерзительными запахами трюма. На руках появились шрамы от крысиных зубов. Пока она спала, эти любопытные твари постоянно ее проверяли, покусывали ее тело, пока она не просыпалась, чтобы их отогнать. Как и в случае с Донхедрисом, Дьяна знала, что рано или поздно она проиграет и крысам.
«Мститель» плыл уже много дней, в этом Дьяна была уверена. Больше она не знала ничего. В трюме царил холод, и ее накидка и тонкое одеяло почти от него не спасали. Вокруг перекатывалось просыпавшееся зерно, натирая кожу, а пауки, жившие на перекрытии, совершали полуночные путешествия на своих шелковых веревках, падая вниз, чтобы искусать ей лицо, руки и ноги.
Она попыталась угадать, который сейчас час. С равной вероятностью это могли быть и полдень, и полночь. Темнота все время была одинаковая. А ее жалкие трапезы ей приносили нерегулярно, так что она не могла оценить ход времени. И Дьяна вспоминала всякие мелочи, пыталась занять мысли воспоминаниями о счастливых днях, боролась с подступающим безумием. Она ясно помнила, что Люсилер рассказывал ей о своем заточении в Фалиндаре, когда ее первый муж, Тарн, запер его в подземелье, чтобы показать, что такое пытки. Это было лишь демонстрацией, но тогда Люсилер об этом не подозревал и вытерпел то тяжелое время, спасаясь от безумия только силой разума.
«Разум, — напомнила себе Дьяна. — Он по-прежнему при тебе. Держись за него».
