Дьяна уставилась на него, потрясенная этим зрелищем, и еще чуть-чуть приоткрыла дверь. Стенки сосуда были слегка окрашены синим. Последние капли зелья текли по трубке в руку Бьяджио. Граф продолжал свою грозовую музыку, не замечая вторжения Дьяны. Он тяжело дышал, обильно потел, и казалось, вот-вот потеряет сознание. Его золотистая кожа стала бледной, болезненной на вид, волосы сосульками прилипли к шее и лицу. Дьяна не знала, что делать: броситься ему на помощь или бежать. Потом она догадалась, что это прием снадобья, который когда-то описал ей Ричиус. Она никогда не думала, что это окажется таким бурным актом, почти изнасилованием. У Бьяджио был совершенно ослабевший, опустошенный вид, и заплаканные усталые глаза делали его похожим на ребенка.
Вдруг игра смолкла, и в тишине слышалось только тяжелое дыхание графа. С мучительным стоном он поднял голову — и заметил Дьяну, застывшую в дверях. Он вскочил, как подброшенный пружиной:
— Что ты здесь делаешь?
Дьяна отшатнулась. Ей хотелось убежать, но она понимала, что уже слишком поздно.
— Входи! — приказал граф. — Немедленно!
Дьяна задержала дыхание, распахнула дверь и, войдя в салон, остановилась перед Бьяджио. Он трясся крупной дрожью, чуть не падал от изнеможения, но ярость удерживала его на ногах, и его грудь вздымалась от гневных вздохов. Граф потряс в воздухе кулаками, опустевший сосуд упал с рояля и разбился о камень пола.
— Эти комнаты мои! — прошипел он. — Мои! Что ты здесь делаешь?
— Извините, — пролепетала Дьяна. — Я ничего плохого не хотела. Я услышала музыку и пошла посмотреть, что это такое.
— И музыка тоже моя! — заорал Бьяджио. — Тебе здесь нечего делать!
— Извините, — еще раз повторила Дьяна. Она попятилась к двери. — Простите меня, граф. Я уйду.
— Не смей! — взревел он, бросаясь вперед и хватая ее за руку.
Его пальцы были крепкими и невероятно холодными. Когда он стиснул ее запястье, Дьяна вскрикнула.
— Вы делаете мне больно! — сказала она, стараясь оставаться спокойной. — Пожалуйста…
— Ты хочешь слушать музыку? — возмущенно спросил он. — Или ты пришла поглазеть на урода?
— Ничего подобного! — запротестовала Дьяна. — Я просто услышала вашу музыку, но я не знала, что это вы играете. — Она поморщилась от боли в запястье и умоляюще посмотрела на него. — Отпустите меня, — тихо сказала она. — Пожалуйста.
Лицо Бьяджио смягчилось. Его пальцы медленно разжались, выпустив ее руку. Первым порывом Дьяны было броситься бежать, однако она его подавила. Бьяджио, не сводя с нее глаз, неуверенно отступил назад и рухнул на табурет. И остался сидеть — с трясущимися руками и покрытой потом кожей.
Дьяна молчала. Бьяджио закрыл глаза, глубоко вздохнул, а потом ухватился своими изящными пальцами за иглу, выдернул ее из руки и хладнокровно швырнул на пол к разбитому стеклу. Дыхание его медленно успокаивалось, к коже возвращался здоровый оттенок. Когда граф открыл глаза, в них был прежний ярко-синий блеск.
— Музыка — это единственное, что мне помогает, — прохрипел он. — Иначе процедуры стали бы невыносимыми. Когда Аркус переносил процедуры, он, бывало, слушал арфистку. Он говорил, что музыка уносит боль.
— Как вы себя чувствуете? — спросила Дьяна, рискнув сделать шаг в его сторону. Она опасалась новой вспышки, но уйти почему-то не могла.
— Скоро все будет хорошо, — ответил он. — Это снадобье очень сильное. На него нужно время.
— Я знаю про это снадобье, — сказала Дьяна. — Оно делает вас молодым? Бьяджио кивнул:
— Что-то в этом роде. — Он посмотрел на нее снизу вверх. — Тебе не следовало сюда приходить. Я не люблю, чтобы меня видели таким.
— Вы правы, — виновато проговорила Дьяна. — Извините.
Она повернулась и направилась к двери, но его голос заставил ее остановиться.
— Почему тебе не спится? — спросил он.
Дьяна застыла в дверях. Ей следовало бы ненавидеть Бьяджио, но в эту минуту он казался слишком слабым, чтобы внушать отвращение.
— Мне приснился сон, — сказала она. — Он меня разбудил.
— Мне тоже снятся сны, — признался Бьяджио, приглаживая ладонями влажные волосы. — Ты даже не представляешь себе, какие кошмары я вижу.
— Могу себе представить, — ответила Дьяна. — Я потеряла мужа и ребенка.
Граф насмешливо фыркнул:
— Это ничто по сравнению с потерей империи!
— Как скажете. — Дьяна снова направилась к двери. — Спокойной ночи, граф.
— Подожди! — окликнул ее Бьяджио. — Возможно, ты ошиблась. Возможно, твой ребенок жив.
— Если она жива…
— Да-да, — раздраженно отмахнулся Бьяджио, — я помню свое обещание, женщина. Тебе нет нужды напоминать мне о нем при каждой встрече.
Он рассеянно пробежал пальцами по клавиатуре, сыграв последовательность негармоничных нот. Его плечи ссутулились, по лицу пробежала тень. Дьяна догадалась, что Бьяджио вспомнил о Симоне. Она снова подошла к нему.
— Я хотела только сказать, что вам нет необходимости так поступать, — неуверенно проговорила она. — Я для вас не угроза. И мой муж тоже.
Взгляд Бьяджио вспыхнул гневом.
— Поверь мне, я это знаю. Твой муж и его жалкие лиссцы меня не тревожат. Они — букашки.
