Шин схватила меня за руку:
– Мисс, подождите…
Но я стряхнула ее руку и помчалась дальше.
Когда я добежала до лестницы, крик все еще отзывался эхом в купольном потолке. Луна отбрасывала тусклый свет на тетю, скрючившуюся без признаков жизни у нижней ступени. Я опустилась перед ней на колени. Голова тети неестественно свешивалась набок, бедро вывернулось. Но щеки еще были теплыми.
– Тетя Флоренс!
Что-то выпало из ее руки и, покатившись по полу, замерло у моей ноги. Я, не думая, схватила это и попыталась встряхнуть Флоренс:
– Тетя! Проснитесь, пожалуйста!
Но ее голова повисла еще сильнее, как будто вообще не держалась на шее.
– Она мертва, – еле слышно пробормотала я Шин. Но служанка не последовала за мной. Я была одна.
Кто-то включил свет. Глаза тети смотрели в никуда. Рот был широко открыт. Голди, в ночной сорочке, остановилась на середине лестницы. Ее рука потянулась к губам. Дядя, все еще одетый, сверкая золотыми пуговицами на расстегнутом жителе, пробежал мимо дочери и упал на колени возле жены.
А потом посмотрел на мистера Ау и повариху, моргавшими спросонья в холле, и перевел взгляд на меня:
– Мэй, что ты сделала?
– Должно быть, тетя снова бродила во сне…
Дядя Джонни поднялся с колен и в ужасе попятился назад.
– Что ты сделала? – повторил он.
Я все еще была слишком потрясена, чтобы его понять.
– Она лежала так, когда я подошла.
– Мистер Ау, пора сделать звонок, – угрюмо произнес дядя.
Лакей направился к телефону. Повариха, закрыв лицо руками, тихо заплакала.
– Я не могу в это поверить! Хотя все это время ты всячески старалась ее расстроить. Нет, я не могу, не хочу в это верить! Ты пыталась вывести ее из себя, а теперь ты ее убила!» – на грани истерики вскричала Голди.
– Что??? Нет! Нет! Я не убивала тетю! Я лишь нашла ее. Она уже лежала здесь. Я услышала ее крик. Шин… – Я поискала глазами китаянку, но ее не было. – Где Шин?
Мистер Ау что-то тихо сказал по телефону. А потом повесил трубку и доложил дяде:
– Они едут.
– Мы приняли тебя в семью. Все тебе дали. А ты так нас отблагодарила! – воскликнула Голди.
– Я не делала этого! – запротестовала я.
– Мистер Ау, будьте добры, – сказал дядя Джонни.
Лакей подошел ко мне, и они вдвоем, схватив меня за руки, потащили наверх, в мою спальню. Я была слишком потрясена, чтобы сопротивляться. И никак не верила в то, что происходило.
Меня втолкнули в комнату. Дядя захлопнул за моей спиной дверь. Я услышала позвякивание ключей, щелчок замка, но все так же ничего не соображала. Смерть тети, эти обвинения в мой адрес… Некоторое время я просто стояла в темноте. Потом включила прикроватный светильник и зажмурилась от яркого света. А, открыв глаза, удивилась – я все еще была в пальто и шляпе, одетая и в сапожках на ногах.
Медленно, но я все-таки пришла в себя. И только тогда осознала, что все еще держала ту вещицу, что выпала из тетиной руки. Это была золотая пуговица.
Я посмотрела на нее и внезапно поняла, где видела ее раньше. На дядином жилете! Он был расстегнут, все остальные пуговицы оставались на месте, а на животе пуговицы не было! Она – оторванная – лежала на моей ладони. И эта пуговица выпала из тетиной руки…
Часы шли, и тишина в доме становилась все более зловещей. За рассветом наступил день, и меня снова охватило то чувство покинутости и изолированности. Только на этот раз все было хуже, потому что я пребывала в настоящей изоляции. И дыхание дома, казалось, изменилось. Мне было холодно и страшно.
Нет! Это ошибка! Я не причастна к тому, что случилось!
Шин всем расскажет, что я находилась с ней рядом. Что я не могла столкнуть тетю с лестницы.
Но… эта пуговица от дядиного жилета…
Я попыталась припомнить все, что говорила мне тетя Флоренс. Теперь в ее словах я увидела предостережения. Предупреждения, к которым мне следовало прислушаться. Действительно ли тетя была сумасшедшей или я просто поверила тому, что мне сказали. Как могла дядина пуговица оказаться в ее руке при падении? Никак, если только… если только Флоренс не схватилась за нее, падая.
Выходит, это дядя ее столкнул?
Я не знала, чего и кого мне ждать. Полицию? Дядю? И куда подевалась Шин? Постель искрилась и переливалась на свету – красивая, холодная и пустая. Как тюрьма, которую меня вдохновил нарисовать «Коппас».
Я с таким напряжением прислушивалась к каждому звуку и движению, что шорох у моей двери заставил меня вздрогнуть. Хотя он был еле уловимый. Обернувшись, я увидела, что кто-то просунул под дверь сложенный листок бумаги.
И только тогда я вспомнила, как Шин там, на кухне, вытащила из кармана сложенный лист. Она поэтому меня ждала? Чтобы передать его мне? И тот ли самый листок это был?
Тот! Я поняла это, еще не успев поднять его с пола. Хотя тогда на кухне, в тусклом свете лампочки, его цвет я особо не различила. Дешевая бледно-голубая бумага…
