– Вам он не нравится. Почему?
– Данте Лароса не терпит колких замечаний в свой адрес. А сам не единожды пытался меня уничтожить.
– Уничтожить вас??? Но за что?
– Откуда мне знать? Но подозреваю, что просто забавы ради. Ему явно доставляет удовольствие приводить в своих статейках плохие отзывы о моих работах. Он что-нибудь говорил обо мне на этом балу?
– Мне показалось, что его больше волновал мой дядя.
– А что именно?
– Я толком не поняла. Он намекал на коррупцию городских властей и взяточничество.
– А-а… старая песня. Лароса твердит об этом месяцами. Все пытается найти доказательства того, чего нет, – пояснил мне Эллис. – Он отчаянно жаждет сменить репортерское амплуа и потчевать читателей не ехидными статейками о высшем свете, а громкими сенсационными разоблачениями. Да вы и сами слышали, как Лароса сетовал на то, что ему надоело писать о «почитателях котильона». Но, скорее всего, его однажды попросту пристрелят.
– Почему вы так думаете?
– Потому что я – не единственный, кому он досадил своими статьями. Рано или поздно кто-нибудь все-таки откроет на него охоту.
– А почему вы не изобличите его? Почему это не сделал никто из ваших знакомых в «Коппасе»? Вы ведь все знаете, кто он в действительности.
– А кто мне поверит? Нет, я не желаю играть в его ничтожные игры. Пусть изваляется в грязи без моего участия.
Высказав такое нестандартное пожелание, Эллис непроизвольно оглянулся, и я поняла: он, как и я, опасался, что Лароса что-то знал. У Эллиса Фаржа тоже были секреты, которые он хотел сохранить в тайне. Или люди, которых он хотел защитить. Я бы спросила у него об этом, но у меня не было желания, чтобы Эллис начал задавать встречные вопросы мне, поэтому пришлось умерить свое любопытство.
– А этим, в «Коппасе», – продолжил Эллис, – нравится все, что нарушает статус-кво. А Лароса как раз это и делает. Его статейки для них – любимое развлечение. Они никогда его не выдадут. Однако пойдемте уже туда. Иначе они выпьют все вино.
– Вино? Так рано?
– Ох, не уподобляйтесь буржуа тривиальностью взглядов, – поддразнил меня Эллис.
Проигнорировав табличку «ЗАКРЫТО», он мягко толкнул входную дверь, и она открылась! Нас приветствовал тучный мужчина с длинными черными усами и в черной тюбетейке. Он быстро пропустил нас внутрь.
– Поппа Коппа, это мисс Мэй Кимбл, – представил меня Эллис.
Коппа склонился к моей руке:
– Добро пожаловать, мисс Кимбл! Проходите! Скажите им, что я лишь потчую добрым вином, но не рисую под стать Мартинелли.
Сдвинутые столы в центре задней части ресторана напомнили мне о недавнем визите сюда. Несколько человек попивали вино и делали бутерброды из хлеба и мясной нарезки. Венцеслав Пайпер со своими золотисто-каштановыми волосами, завязанными на затылке в хвост, стоя на табурете, рисовал карикатуру на Гелетта Эддисона – сгорбившегося над огромной бутылью чернил и с лавровым венком, сползшим на ухо. Рядом, на другом табурете, Эдит Джексон разукрашивала слова, которые уже написала:
– Это звучит как зловещее предзнаменование, Эли! Зачем ты написала такое на этих стенах?
– Это строчка из Оскара Уайльда, – парировала Эдит. – Из «Саломеи».
– Жалкая пьеса. Обреченная пьеса. И теперь ты обрекла всех нас?
Венц, рассмеявшись, наклонился, чтобы нарисовать сердечко над словом «ужасное»:
– Вот! Я сделал его лучше!
Эдит покосилась на него и стерла сердце.
– Нет, вы поглядите на нее! Наша новая капризуля! Ничем ей не угодишь! – воскликнул Гелетт.
– Каким нудным ты порой бываешь, Гелли, – констатировала Блайт Маркович, сидевшая под девизом: «О, Любовь! Тобою утешаются и мертвые, и смятенные!»
Эллис подвел меня к столу и налил нам обоим вина. Мы наблюдали, разговаривали и ели бутерброды, пока вино и общительная компания не сделали свое дело: я полностью расслабилась, позабыла о времени и о том, что кто-то мог ждать меня дома. Но тут, словно в напоминание, из задней двери выступил Данте Лароса. Утренний туман превратился в дождь, капли которого густо запятнали его шляпу и плечи пальто. Увидев нас, Лароса остановился. Я заметила его быстрый, оценивающий взгляд и выдавленную через силу улыбку.
– Кого я вижу!
– Что – сегодня нет балов и вечеринок, которые ты мог бы омрачить своим присутствием? – спросил Эллис.
– Воскресенье. Даже самые глупые светские особы сегодня не танцуют, – заверил Данте и перевел взгляд на меня. – Церковь не для грешников и грешниц?
– Вы тоже оказались здесь. Не знала, что газетные репортеры могут разрисовывать стены в таких заведениях, как «Коппас», – весело парировала я.
– Писать плохие стихи может каждый. – Данте снял шляпу, схватил бокал вина и выдвинул стул. – Взгляните на этот опус, – указал он на большого дьявола, ловившего рыбу и поджаривавшего на огне свою когтистую ступню над словами: «Это преступление». А рядом размещался стих, начинавшийся со строчки «Сквозь туман веков…» и заканчивавшийся размышлениями о родственных кошачьих душах.
