– Видите? – ухмыльнувшись, прикурил сигарету Данте. – Планка низкая. – выхватив из запачканной, припудренной коробочки с разноцветными мелками оранжевый кусочек, он запулил его по столу. – А вы? Почему вы не рисуете?
– Я на самом деле не рисую…
– Рисуете, рисуете. Комнаты, разве не так? Вы сами в этом признались. Давайте! Покажите нам, на что вы способны.
– Я – не художница.
– И Венц – не художник, но он осмеливается тягаться с лучшими из них, – пошутил Гелетт.
– В слове «тягаться» «тя» лишнее, – вернулся за стол Венц, добавивший к своей карикатуре подпись:
– А есть такое слово – «гаться»? – спросил Данте.
– Только в голове Венца, – усмехнулась Эдит.
– Есть! Я его изобрел, потому что другого подходящего слова для прославления моего гения в нашем языке не существует.
– Видите, Мэй? Вам лучше поспешить и оставить свою метку на стене, пока ее всю не разрисует Венц. А то люди подумают, что он здесь – единственный гений, – сказала Блайт. – И никто не узнает о вашем существовании.
– Крикни Вселенной: Я была здесь! – пропела Эдит. – Мы все умрем, но «Коппас» останется!
– Бог свидетель, это единственное место в целом городе, достойное сохраниться, – заявил Гелетт, подлив себе вино.
Эллис бросил оранжевый мелок обратно в коробку.
– Ты не хочешь, чтобы она застолбила себе здесь место? – спросил его Данте.
– Давайте, Мэй, нарисуйте большой «Х» на лбу Эллиса, – призвала Эдит.
Все захохотали, а я даже не осмелилась взглянуть ни на кого. Да еще и покраснела, как свекла.
– Нарисуйте нам что-нибудь, – не отступился Данте.
– Ей не нужно ничего тебе доказывать, – вспылил Эллис.
– Ваши пререкания уже начинают надоедать, – заявил с преувеличенным вздохом Гелетт. – Может, мы вместо них увидим на закате кулачный бой?
– Я предлагаю дуэль «Кто больше выпьет», – поднял пустую бутылку Венц. – Поппа! Еще вина!
– Еще вина, еще вина, еще вина, – донесся с кухни ворчливый голос Поппы Коппы.
– Мы повышаем статус твоего ресторана, – отозвался Гелетт. – Ты только подумай, сколько туристов придут сюда за тем, чтобы полюбоваться на свежую мазню, которой Венц покрыл эти священные стены!
Данте затянулся, выпустил изо рта тонкую струйку дыма, поднял свой бокал с вином и сказал мне:
– Ну, так как? Мы ведь проголосовали за то, чтобы вы остались в нашей компании. Вы должны доказать, что заслуживаете этого.
Это был вызов.
– Пошлите его к черту, – тихо сказал мне Эллис. – Не позволяйте ему потешиться.
Но я восприняла это как своеобразный экзамен. Да и заподозрила, что под подначиванием Данте скрывалось нечто большее. Он хотел не просто «проэкзаменовать» меня, но и наказать за то, что я не дала ему того, что он хотел, на балу у Андерсонов. И вдобавок стремился лишний раз уязвить Эллиса. Этого я допустить не могла!
Я взяла коробочку с мелками, подхватила свой бокал с вином и как можно беспечнее пошагала к пустому месту на стене – под сатиром, распивавшим с обнаженной девушкой шампанское. Там взглядом гладиатора, готовившегося к бою, оценила свободное пространство. Я понятия не имела, что буду рисовать или что могло бы впечатлить присутствующих. Наигранно храбрясь, я осушила бокал и деловито – я же не была трусихой! – начертила первую линию. Я сознавала, что остальные разговаривали и шутили за моей спиной (гам голосов и смех не прекращались). И замечала, что кто-то постоянно подливал мне в бокал вина. Но видела я только одно: комнату, обретавшую очертания под моими мелками. Комнату с причудливым декором, рельефным окном и дверными наличниками, полом, выложенным цветными изразцами, узкими стрельчатыми окошками, нарисованным на сводчатом потолке раем и нимфами, танцующими около источника и поглядывающими на настенную фреску с изображением бального зала с мерцавшими фонарями и позолоченными существами. Все смеялись, все праздновали. Цвет и свет фантастически взаимодействовали, создавая странную и прекрасную картину.
Я все рисовала и рисовала. Уже даже потеряла счет времени, не слышала разговоров и ничего не замечала. А когда я закончила и мое видение померкло, я отступила от стены на несколько шагов – посмотреть, что получилось.
А получилось посмешище. Под стать вакханке в бальном зале Салливанов нарисованная мной комната выглядела непристойной в своей избыточной декоративной пышности. Гротескной и неестественной. От ужаса у меня сдавило грудь, я чуть не задохнулась. Отставив в сторону бокал, я схватилась за горло рукой, как будто этим могла облегчить себе дыхание. Хитрые и даже злобные взгляды золотых фигур, безудержное буйство красок, окна, смотревшие на расписанные стены… Вычурность без глубины, наслаждение без меры и повода, празднество без ограничений или цели. Все это вкупе производило впечатление замкнутой пустоты – тюрьмы, которую ни я, ни моя матушка никогда не видели в той жизни, к которой она меня готовила.
Почему я нарисовала этот кошмар?
