– Ну и?.. – спросила артистка Фрелих, двумя пальчиками дотронувшись до уголка губ. Но Ломан уже стоял перед ее глазами.
– Он – суммирую – довольно-таки фатоват и вдобавок еще вводит людей в заблуждение, заставляя их полагать, что его меланхолические и небрежные повадки – нечто врожденное, а не следствие презренного и недостойного тщеславия.
Она прервала его:
– Хватит! Рада бы вам служить, да об этом мальце мне сказать нечего.
– Вдумайтесь! Дальше!
– Увы! – Она состроила гримасу.
– Я знаю, что он был здесь; тому имеются доказательства!
– Ну, значит, вы все равно его застукаете, что тут разговаривать.
– У меня в кармане домашняя тетрадь Ломана; если я вам ее покажу, вы не сможете больше отпираться… Так как же, показать, фрейлейн Фрелих?
– Умираю от любопытства.
Он сунул руку в карман, вытащил ее, ничего не захватив, краска залила его лицо, – еще раз собрался с силами… Она читала стихи Ломана, запинаясь, как ребенок читает по букварю, и вдруг вскипела:
– Нет, это, ей-богу, низость. «Коль в интересном положенье…» Посмотрим еще, кто раньше окажется в интересном положении. – Потом задумчиво добавила: – А он не так глуп, как я думала.
– Вот видите! Значит, он вам знаком!
Она быстро поправилась:
– Кто вам сказал! Э, нет, милашка, меня не поймаешь!
Гнус кинул на нее язвительный взгляд. И вдруг топнул ногой: столь беззастенчивая ложь вывела его из себя. Не подумавши, он и сам соврал:
– Уж я знаю, я его видел!
– Тогда все в порядке, – спокойно ответила она. – Во всяком случае, теперь меня разобрала охота с ним познакомиться.
Она неожиданно наклонилась, так что ее грудь коснулась его плеча, легонько провела пальцем у него под подбородком, дотронулась до плешивого местечка в бороде и вытянула губы, как сосунок.
– Представьте его мне, идет?
И не удержалась от смеха: лицо у Гнуса было такое, словно эти тонкие пальчики сдавили ему глотку.
– Да, ваши гимназисты шустрые ребята. Наверно, оттого, что у них такой шустрый учитель.
– Который же из них вам, так сказать, больше нравится? – со страшной тоской спросил Гнус.
Она отодвинулась, и лицо ее без всякого перехода вновь приняло смиренное и благоразумное выражение.
– А с чего вы взяли, что мне вообще нравится кто-нибудь из этих дурачков? Ах, если бы вы знали… Ей-богу, я бы отдала всех этих вертопрахов за почтенного человека, в зрелых годах, с добрым сердцем и практической сметкой, у которого не одни только развлечения в голове… Ну, да что вы, мужчины, в этом понимаете, – не без грусти добавила она.
Вернулась чета толстяков. Жена, еще не отдышавшись, поинтересовалась:
– Ну, как он себя вел?
Рояль опять заиграл.
– Пора и за работу. – Артистка Фрелих накинула на плечи шаль и стала еще пестрее.
– А вас уж, наверно, домой тянет? – спросила она. – Ничего удивительного, у нас тут не райские кущи. Но завтра вы должны прийти; ваши гимназисты, того и гляди, опять набезобразничают. Ну, да вы и сами это понимаете.
И ушла.
Гнус, окончательно сбитый с толку этим неожиданным заключением, не возражал. Артист открыл двери.
– Идите за мной следом, и все обойдется спокойно.
Гнус поплелся за ним по свободному проходу, которого он раньше не заметил. За несколько шагов до двери артист круто повернул назад. Гнус еще раз увидел промелькнувшие в глубине зала обнаженные руки, плечо, над дымом и гамом посреди пестрого вихря взблеснул ярко освещенный кусок нагого тела… Вынырнувший откуда-то хозяин с пивом крикнул:
– Доброй ночи, господин профессор! Не забывайте наше заведение! Милости просим!
В подворотне Гнус помешкал, стараясь очнуться. Под действием холодного воздуха ему уяснилось – не выпей он вина и пива в неурочный час, всей этой истории бы не было.
Едва выйдя из ворот, Гнус отпрянул: к стене жались три фигуры. Он скосил на них глаза из-под очков – да, это были Кизелак, фон Эрцум и Ломан.
Он круто повернул; позади него слышалось пыхтение, явно негодующее; так пыхтеть могла только самая широкая из трех грудей – грудь фон Эрцума. Затем раздался скрипучий голос Кизелака:
– В доме, из которого кто-то сейчас вышел, царят гнуснейшие нравы.
Гнус вздрогнул и заскрежетал зубами – от ярости и страха.
– Я вас в порошок сотру. Завтра обо всем – так сказать – доложу директору.
Никто не отвечал. Гнус снова повернул и крадучись ступил несколько шагов среди зловещего молчания.
Потом Кизелак медленно проговорил три слова. У Гнуса за это время трижды пробежали по спине мурашки:
– И мы доложим.
Ломан, граф Эрцум и Кизелак гуськом прохаживались по залу. Когда они поравнялись с эстрадой, Кизелак пронзительно свистнул.
– В каталажку! – скомандовал он, и они протиснулись в артистическую.
Толстуха что-то чинила.
– Ну? – сказала она. – Куда это вы подевались, молодые люди? Нас тут развлекал ваш учитель.
– Мы с ним не знаемся, – объявил Ломан.
– Почему так? Очень образованный человек, а главное, ничего не стоит обвести его вокруг пальца.
– Ну и обводите!
– Да что вы, смеетесь, я-то тут при чем? Хотя кое-кому из нас…
Она не договорила, потому что Кизелак пощекотал ее под мышками, предварительно убедившись, что никто их не видит.
