– Полегче, полегче, мальчик. – Она сняла пенсне с кончика носа. – Попадетесь на глаза Киперту, уж он вам покажет.
– А разве он кусается? – спросил Кизелак, не меняя позы. В ответ она таинственно кивнула, словно убеждая ребенка, что домовой и вправду существует.
Тут вмешался Ломан. Засунув руки в карманы, он развалился на стуле у зеркала.
– Ты нахал, Кизелак, и, несомненно, пересолил с Гнусом. Зачем тебе понадобилось дразнить его, когда он уж и без того уходил? Он ведь тоже только человек, и нечего ему приписывать сверхчеловеческую подлость. А теперь он может здорово подвести нас.
– Пусть попробует, – хвастливо отвечал Кизелак.
Эрцум сидел посреди комнаты, упершись локтями в стол; он что-то бурчал себе под нос: его красное лицо под рыжей щетинистой шевелюрой, блестевшей в свете лампы, было упорно обращено к двери. Внезапно он стукнул кулаком по столу.
– Если эта скотина еще раз сунется сюда, я ему все кости переломаю!
– Здорово! – заметил Кизелак. – Тогда он не сможет вернуть нам наши сочинения. Мое – сплошная чушь!
Ломан с улыбкой следил за ними.
– Малютка, видно, основательно вскружила тебе башку, Эрцум. В тебе говорит настоящая любовь.
В зале стихли аплодисменты, и дверь открылась.
– Сударыня, здесь из-за вас готовится убийство, – объявил Ломан.
– Оставьте при себе ваши глупые остроты, – сердито отрезала она. – Я говорила с вашим учителем; он тоже от вас не в восторге.
– Что ему надо, этому старому ослу?
– Сделать из вас котлеты – больше ничего.
– Фрейлейн Роза! – пролепетал Эрцум; с того момента, как она вошла в комнату, спина его выражала смирение, а взгляд – мольбу.
– С вами тоже каши не сваришь, – заявила она. – Надо было сидеть в зале и хлопать что есть мочи. Какие-то проходимцы собирались меня освистать.
Эрцум бросился к двери.
– Где они, покажите, где?
Она потянула его назад.
– Скандальте, скандальте, господин граф. Меня сегодня же вечером вышвырнут отсюда. И вы отвезете меня в свой дворец!
– Вы не правы, сударыня, – сказал Ломан. – Он сегодня опять бегал к своему опекуну, консулу Бретпоту. Но этот мещанин ничего не смыслит в великих страстях и денег ему не дает. Эрцум, если б это от него зависело, готов был бы сложить к вашим ногам все: имя, блестящую будущность, состояние. Ей-богу, он достаточно прост, чтобы так это и сделать. Поэтому, сударыня, грех вам злоупотреблять его простотой. Пожалейте его!
– Я сама знаю, что мне делать, трещотка вы этакая… У вашего дружка хоть и не такой длинный язык, да зато больше шансов, что он у меня…
– Дойдет до конца соответствующего класса, – закончил Кизелак.
– А вас я насквозь вижу, вы – грязный шептун. – Она поближе подошла к Ломану. – Здесь вы строите из себя недотрогу, а за спиной сочиняете про людей невесть какие пакости.
Ломан смущенно рассмеялся.
– Запомните, вы последний, кому я дам повод хвастаться тем, что я в интересном положении. Понятно вам? Последний.
– Ну что ж! Последний так последний. Я подожду, – со скучливой миной отвечал Ломан, и как только она повернулась к нему спиной, вытянул ноги и поднял глаза к потолку. Ведь он-то присутствовал здесь не в качестве заинтересованного лица, а как иронизирующий зритель. Ему до нее никакого дела нет. С его, Ломана, чувствами дело обстоит куда серьезнее, но об этом никто никогда не узнает… Его панцирь – насмешка…
Передохнувший рояль снова забренчал.
– Роза, твой любимый вальс, – сказала толстуха.
– Кто хочет танцевать? – спросила Роза. Она уже покачивала бедрами и улыбалась Эрцуму. Но Кизелак опередил мешковатого графа. Он обнял Розу, закружился с нею и вдруг коварно ее оттолкнул. Она чуть не упала. При этом он показал ей язык и исподтишка ущипнул в зад. Она испугалась и сказала сердито, но, впрочем, не без нежности:
– Если ты, шельмец, еще раз такое сделаешь, я скажу ему, и он с тебя шкуру спустит.
– Ну, это ты брось, – шепотом посоветовал Кизелак. – У меня тоже найдется, что ему сказать.
Они смеялись, стараясь сохранить неподвижные лица. Эрцум ошалелыми глазами смотрел на них; его красная физиономия покрылась каплями пота.
Ломан между тем пригласил толстуху. Роза отошла от Кизелака и смотрела на Ломана; он был хороший танцор. В его руках толстуха казалась невесомой.
Решив, что с него довольно, Ломан милостиво кивнул своей даме и, не замечая Розы, сел на место. Она подошла к нему.
– Так и быть, потанцую с вами, хоть на что-нибудь да пригодитесь!
Он пожал плечами, придал своему лицу подчеркнуто безразличное выражение и поднялся. Она вальсировала долго, сладострастно и самозабвенно.
– Может быть, хватит? – учтиво осведомился Ломан.
Она очнулась.
– В таком случае… я хочу пить! – воскликнула она, с трудом переводя дыхание. – Господин граф, дайте мне чего-нибудь выпить, не то я свалюсь.
– Он и сам-то едва стоит на ногах, – заметил Ломан. – И рожа у него точно пьяная луна.
Эрцум сопел, как будто бы это он все время крутил девицу. Он наклонил бутылку, задрожавшую в его руке, но из нее почти ничего не вылилось. Растерянно взглянул на Розу. Она смеялась. Толстуха сказала:
– Ваш учитель – мастер насчет выпивки.
