К ним бесшумно приблизился ее супруг, уже в трико, от бедра к бедру через весь живот у него змеилась толстая складка жира, на шее красовалась волосатая бородавка. Он поднес к глазам Гнуса маленькую газетку:
– Прочитайте-ка, господин учитель. Здорово же они разделали эту банду.
На лице Гнуса тотчас же изобразилась серьезность знатока, к этому его обязывало печатное слово. Он узнал местный социал-демократический листок.
– Что ж, посмотрим, – отвечал он, – как обстоит дело с этой статьей.
– В ней как раз идет речь об учительских жалованьях, – сказал артист. – Мы с вами вчера об этом толковали.
– Ах, брось, – решительно вмешалась его супруга и отняла у Гнуса газетку. – Жалованья с него и так хватает, ему кое-что другое нужно, а это уж не твое дело. Иди-ка лучше фигурять перед этими свиньями.
Зал хрюкал, рычал, свистел, заглушая гром рояля. Киперт повиновался. Он мгновенно придал себе тот самовлюбленный вид, что уже вчера поразил Гнуса, упругой подпрыгивающей походкой направился к двери и исчез в еще сильнее зашумевшем зале.
– Ну, этого сплавили! – заметила толстуха. – Покуда они там его переваривают, давайте-ка, господин профессор, переоденем Розу.
– Разве ему можно? – поинтересовалась актриса Фрелих.
– Надо же ему знать, как раздевают и одевают женщину. В жизни все пригодится.
– Что ж, если вы не против. – И актриса Фрелих сбросила юбку. Лиф она уже раньше расстегнула, и Гнус не без страха заметил, что под платьем она вся черная и блестит.
Но еще удивительнее было открытие, что на актрисе Фрелих не нижняя юбка, а широкие черные панталоны до колен. Ее это, видимо, нисколько не смущало, так как вид у нее был самый невинный. Гнусу же чудилось, что ему нашептывают на ухо первооткровения сомнительных таинств, скрытых под респектабельным бюргерским покровом, накинутым из уважения к полиции. И он чувствовал гордость, к которой примешивался страх.
Там, за дверью, Киперт сорвал бурные аплодисменты и начал новый номер.
– А теперь ему, пожалуй, лучше отвернуться, – сказала Роза Фрелих. – На мне сейчас ровно ничего не останется.
– Бог с тобой, детка, он же солидный, разумный человек, что ему сделается?
Но Гнус уже успел отвернуться. Он напряженно прислушивался к шуршанию за своей спиной. Заторопившаяся толстуха что-то сунула ему.
– А ну-ка, подержите.
Гнус взял, не зная, что именно. Это было нечто черное, легко сжимавшееся в маленький комочек и странно теплое, точно живой зверек. Вдруг он выронил из рук этот предмет, ибо понял, отчего он так тепел. То были черные панталоны!
Он быстро поднял их и замер. Густа и артистка Фрелих, занятые своим делом, торопливо обменивались какими-то замечаниями чисто технического порядка. Киперт уже закончил и второй номер.
– Мой выход, – сказала его супруга. – Помогите вы ей одеться. – И так как Гнус не шевелился, крикнула: – Да вы что, оглохли, что ли?
Гнус вздрогнул: он задремал, как его ученики во время затянувшегося урока; очнувшись, он покорно взялся за шнурки от корсета. Актриса Фрелих улыбалась ему через плечо.
– Почему вы все время от меня отворачивались? Я ведь уж давно в приличном виде.
Сейчас на ней была оранжевая нижняя юбка.
– Да и вообще, – продолжала она, – я ведь только из-за Густы велела вам стать спиной. Мне так даже интересно знать, как, по-вашему, я сложена?
Гнус ничего не ответил, и она сердито отвернулась.
– Тяните сильней!.. Бог ты мой, да говорят же… давайте сюда, где уж вам!
Она зашнуровалась сама. И так как он продолжал стоять, беспомощно протянув свои праздные руки, спросила:
– Неужто же вы не хотите быть со мной чуточку полюбезнее?
– Я, разумеется… – в смущении бормотал он. Он долго искал слова и наконец объявил, что в черном, да, да, в черной одежде находит ее еще красивее.
– Ах вы поросенок! – ответила актриса Фрелих. Корсет сидел безупречно…
Совместный номер Густы и Киперта имел большой успех.
– Ну, теперь скоро мой выход, – сказала артистка Фрелих, – осталось только «сделать» лицо.
Она села к зеркалу и начала проворно орудовать баночками, флакончиками, цветными палочками. Гнус не видел ничего, кроме ее тонких рук, мелькающих в воздухе, перед его растерянным взглядом происходила какая-то сложная игра бело-розово-желтых линий; они рождались, исчезали, и каждая из них, прежде чем раствориться в небытии, заменялась новой. Ему было велено брать со стола и подавать ей какие-то непонятные предметы. Несмотря на свою лихорадочную деятельность, она выбирала время, чтобы топать ногой, если он подавал не то, что ей требовалось, и вознаграждать его дразнящим взглядом за проявленную расторопность. Меж тем ее взгляд становился все более и более дразнящим. Гнус наконец понял, что этому немало способствуют карандаши для подрисовки, которые он подавал; красные точки в уголках глаз, красные же линии над бровями и нечто черное и жирное, чем она мазала себе ресницы.
– Надо еще только уменьшить рот, – изрекла она.
