– Третий еще подлежит поимке. Он должен быть и будет пойман с поличным.
Она робко на него поглядела и вдруг заговорила вызывающим тоном:
– Это, наверно, тот, что тебе поперек горла встал; мне даже посмотреть в его сторону нельзя – ты сразу на стенку лезешь.
Он понурил голову и часто задышал.
– Я, конечно, не расположен… – глухо проговорил он. – И тем не менее этот ученик должен быть пойман.
И будет.
Она передернула плечами.
– Что ты глаза таращишь? У тебя, верно, жар. Тебе, Гнусик, надо лечь в постель и хорошенько пропотеть. Я велю тебе сварить ромашковый настой. Очень уж тебя разбирает, смотри – перекинется на желудок, а тогда… раз – и нету человека. Ты слышишь, что я говорю?.. Ей-богу, как бы беды не приключилось.
Гнус ее не слушал. Он сказал:
– Но не ты, не ты его поймаешь!
Он проговорил это с отчаянной мольбой, какой она никогда не слыхала в его голосе; от зловещего предчувствия мурашки пробежали у нее по спине. Так ночью просыпается человек от бешеного стука в дверь его спальни.
На следующее утро артистка Фрелих долго ломала себе голову, за чем бы ей отправиться в город, и когда ее наконец осенило, немедленно вышла из дому. Она косилась на свое отражение во всех витринах: ведь сегодня два с половиной часа было потрачено на туалет. Сердце ее торопливо билось в ожидании. В начале Зибенбергштрассе она остановилась у лавки книготорговца Редлина – первый раз в жизни смотрела в окно книжного магазина, – склонилась, рассматривая книги, и в затылке ощутила какое-то щекотание, словно вот-вот кто-то до нее дотронется. Вдруг сзади послышался голос:
– Итак, мы снова встретились, сударыня.
Она постаралась обернуться с медлительной грацией.
– Ах! Господин Ломан! Вот вы и опять в родных краях.
– Надеюсь, что вам это не неприятно, сударыня.
– Нет, почему же? А куда вы девали своего приятеля?
– Вы говорите о графе фон Эрцуме? Ну, у него своя дорога… Не пройтись ли нам немного, сударыня?
– Вот как! А что нынче поделывает ваш приятель?
– Он авантажер. Теперь приехал сюда в отпуск.
– Ах, что вы говорите? И что, он все так же мил?
Подумать только, что Ломан остается спокойным, хотя она все время спрашивает о его друге. Ей даже показалось, что он над нею подсмеивается. Впрочем, ей это казалось еще в «Голубом ангеле». Ни один человек, кроме Ломана, не наводил ее на такое подозрение. Артистку Фрелих бросило в жар. Ломан предложил ей зайти в кондитерскую. Она с досадой ответила:
– Ступайте один! Я спешу.
– Для зорких глаз провинциалов мы, пожалуй, слишком долго стоим на этом углу, сударыня.
Он распахнул дверь, пропуская ее вперед. Она вздохнула и вошла, шелестя юбками. Он слегка замедлил шаг, дивясь, как это платье красиво подчеркивает ее длинную талию, как хорошо она причесана, как изящно и небрежно управляется со своим шлейфом, как вообще не похожа на прежнюю Розу Фрелих. Потом он заказал шоколад.
– За это время вы стали здесь весьма известной особой.
– Пожалуй. – Она поспешила перевести разговор: – А вы? Что вы все это время поделывали? И где вас носило?
Он с готовностью стал рассказывать. Сначала он учился в коммерческом училище в Брюсселе, затем проходил практику в Англии, у одного из старых клиентов отца.
– Ну и здорово же вы, наверно, веселились, – заметила артистка Фрелих.
– Нет! Я не охотник веселиться, – сухо отвечал Ломан, и на лице его появилось знакомое ей презрительное и чуть-чуть актерское выражение.
Она с почтительной робостью посматривала на него. Ломан был весь в черном и не снял с головы котелка. Лицо его, чисто выбритое, казалось еще более желтым, черты заострились; взгляд его из-под темных и треугольных век был устремлен куда-то в пустоту. Она хотела, чтобы он взглянул на нее. Кроме того, ей ужасно хотелось знать, по-прежнему ли падает ему на лоб непокорная прядь.
– Почему вы не снимаете шляпу? – спросила она.
– Сам не знаю, сударыня. – Он послушно снял ее.
Да, шевелюра у него по-прежнему пышная, а на лоб ниспадает вьющаяся прядь. Наконец-то он пристально на нее посмотрел.
– Во времена «Голубого ангела» вы меньше обращали внимания на внешние приличия, сударыня. Как все меняется. Как изменились мы. И за какие-нибудь два года.
Он снова отвел глаза и так явно задумался о чем-то другом, что она не посмела возражать, хотя его замечание и укололо ее. Может быть, он вовсе не ее имел в виду! А ей только померещилось.
Ломан имел в виду Дору Бретпот и думал сейчас, что она оказалась нисколько не похожей на ту, что он носил в своем сердце. Он любил ее как светскую даму. Она и была первой дамой города. Как-то раз в Швейцарии она познакомилась с английской герцогиней, и это знакомство, казалось, сообщило и ей отблеск благодати. Отныне она как бы представляла в городе герцогиню. В том, что английская знать – первая в мире, никто не сомневался. Позднее, во время путешествия по Южной Германии, за нею волочился ротмистр из Праги, и австрийская знать тотчас же заняла место рядом с английской…
