– А ведь, если память мне не изменяет, я у вас должен был быть последним? Разве в свое время вы не сулили мне именно эту долю, сударыня? Следовательно, – он бросил на нее наглый взгляд, – надо полагать, что остальные уже свое получили?
Она не обиделась, но огорчилась.
– Ах, глупости вы выдумываете, мало ли кто что брешет. Возьмем хоть Бретпота: говорят, что я его до нитки обобрала. А теперь он будто бы еще и деньги Эрцума на меня… ах, боже мой!
Она слишком поздно спохватилась и в испуге уставилась на свой шоколад.
– Да, это уж самое скверное, – жестко и мрачно отвечал Ломан. Он отвернулся, наступило молчание.
Наконец артистка Фрелих не без робости начала:
– Тут не я одна виновата. Если бы вы знали, как он меня упрашивал. Ей-богу, точно ребенок. Старый хрыч, из него, можно сказать, песок сыплется. Вот вы не поверите, а ведь он хотел, чтобы я бежала с ним. И с его сахарной болезнью! Благодарю покорно!
Ломан, уже сожалевший, что поддался порыву благородного негодования в самый разгар столь занимательного спектакля, сказал:
– Хотел бы я посмотреть на вечера, которые вы даете.
– В таком случае милости просим, – торопливо и радостно отвечала артистка Фрелих. – Приходите, я вас жду. Но сейчас мне пора идти, а вы оставайтесь здесь. Ах, бог ты мой, ничего у нас с вами не выйдет! – Она заметалась из стороны в сторону и горестно всплеснула руками. – Ничего не выйдет, потому что Гнус объявил: точка, новых гостей он принимать не будет. Один раз он мне закатил скандал. Поэтому, ах, да вы и сами понимаете…
– Отлично понимаю, сударыня!
– Ну, ну, уж он и губы надул! Можете прийти ко мне, когда никого не будет. Хотя бы сегодня в пять часов. А теперь до свидания.
И она, шелестя юбками, торопливо скрылась за портьерой.
Ломан сам не понимал, как это случилось; как случилось, что его разобрала охота туда пойти. Или все гибельное неизбежно притягивает нас? Ведь Эрцум уже на краю гибели из-за этой забавной маленькой Киприды с ее незлобивым простонародным цинизмом. Эрцум все еще любит ее. Но Эрцум за свои деньги, по крайней мере, будет счастлив. А он, Ломан, идет к ней без малейшей искорки в душе. Идет, чтобы занять место своего друга, которому оно принадлежит по праву долголетних мучений. Два года назад он не был бы на это способен. Ему вспомнилось, что в ту пору он испытывал даже нечто вроде сострадания к Гнусу – старик, чья участь была уже предрешена, грозился выгнать его из гимназии, – и это было искреннее сострадание, лишенное какого бы то ни было злорадства. А теперь он идет к его жене. «Чего только не делает жизнь с человеком», – еще раз гордо и меланхолически подумал Ломан.
Из глубины квартиры доносилась громкая брань. Смущенная горничная распахнула перед ним дверь в гостиную. Глазам Ломана представилась артистка Фрелих в сильнейшем волнении и какой-то очень потный мужчина с листом бумаги в руках.
– Что вам здесь нужно? – спросил Ломан. – Ах так! И сколько же? Пятьдесят марок? И из-за этого такой шум?
– Я, сударь мой, – отвечал кредитор, – уже пятьдесят раз приходил сюда, по разу из-за каждой марки.
Ломан расплатился, и тот ушел.
– Не гневайтесь, сударыня, на мое вмешательство, – сказал он несколько натянутым тоном. Он оказался в ложном положении: то, что ему предстояло получить, теперь носило бы характер «услуги за услугу». Надо хотя бы увеличить сумму; пятьдесят марок – для этого он слишком тщеславен. – Поскольку я уже повел себя дерзко, сударыня… мне говорили – не знаю, так это или не так, – что вы сейчас испытываете денежные затруднения…
Артистка Фрелих судорожно сцепила и тотчас же расцепила пальцы. Растерянно повела шеей под высоким воротником своего tea-gown[213]. Нескончаемая возня с поставщиками, любовниками и процентщиками, наполнявшая всю ее жизнь, внезапно возникла перед ее глазами; а тут ей протягивают бумажник, плотно набитый банкнотами!
– Сколько? – спокойно спросил Ломан, но тем не менее добавил: – Я сделаю все, что в моих силах.
Артистка Фрелих прекратила борьбу с собой. Нет, она не желает, чтобы ее покупали, а тем более Ломан.
– Все это неправда, – отвечала она, – я ни в чем не нуждаюсь.
– Пусть так. В противном случае я считал бы себя польщенным…
Он подумал о Доре Бретпот, о том, что она тоже нуждается теперь… Как знать? Не исключено, что и ее можно купить. Не желая лишать артистку Фрелих возможности выбора, он положил открытый бумажник на стол.
– Давайте-ка сядем, – сказала она и, чтобы переменить разговор, заметила: – Однако бумажничек-то у вас тугой!
И, так как он холодно промолчал, добавила:
– Трудно вам будет отделаться от такой уймы денег, ведь вы даже колец не носите.
