– А я, верно, и не отделаюсь. – И, не заботясь о том, понимает она его или не понимает, сказал: – Я не плачу женщинам, потому что считаю это для себя унизительным и вдобавок бессмысленным. Ведь с женщинами – как с произведениями искусства, за которые я готов отдать все на свете. Но разве произведением искусства можно обладать? Увидишь такой шедевр на выставке – и уходишь с мечтой в душе. А дальше? Воротиться и купить? Но что купить? Мечта за деньги не продается, а на ее воплощение, право, не стоит тратиться.
Он хмуро отвернулся от бумажника. И тотчас же перевел свои слова на общедоступный язык:
– Я хочу сказать, что мне все быстро приедается.
Артистка Фрелих, с благоговением внимавшая своему идолу, тем не менее ощутила желание блеснуть сарказмом:
– Так вы, верно, кроме еды и питья, ничего не покупаете?
– А что бы вы могли мне порекомендовать? – Он мрачно и дерзко посмотрел ей прямо в глаза, как бы спрашивая: «Может быть, мне купить вас, сударыня?» И, пожав плечами, сам же ответил на свои несказанные слова: – Чувственная любовь мне омерзительна.
Она вконец смешалась. Сделала робкую попытку посмеяться и сказала:
– Ах, что вы!
– Надо возвыситься над такими чувствами, – настаивал Ломан, – возвыситься и очиститься. Ездить, например, верхом, как Парцифаль. Я думаю поступить в кавалерию и пройти высшую школу верховой езды. За исключением цирковых наездников, в Германии не наберется и сотни людей, владеющих этим искусством.
Тут уж она откровенно рассмеялась.
– Ну, тогда вы станете циркачом, а значит, вроде как моим собратом. Смех да и только! – Она вздохнула. – Помните «Голубого ангела»? Ох, хорошие были времена!
Ломан удивился.
– Возможно, – подумав, сказал он, – что тогда и вправду было хорошо. Все в целом!
– А сколько мы смеялись в «Голубом ангеле», и мне не приходилось воевать со всей этой сворой. Помните, мы с вами плясали, а потом явился Гнус, и вы улизнули через красное окно. А знаете, ведь он-то еще и сейчас на вас зол как черт, – она возбужденно засмеялась, – и мечтает сделать из вас котлету.
Разговаривая, она все время прислушивалась – не раздадутся ли шаги за дверью – и укоризненно смотрела на Ломана. Почему он все заботы взвалил на нее? Ну да ладно, она сама управится. Ломан не шел у нее из головы, хотя бы уже потому, что все остальные были ей дозволены, только он – нет. Это же невыносимо! К тому же упрямая похоть, благодаря недоверию и ожесточенной ненависти Гнуса сохранившаяся с прежних времен, со времен, о которых она вспоминала со вздохом, теперь, под влиянием своеобразной изысканности и необычности Ломана, сводила ее с ума. Наконец, сама атмосфера вокруг артистки Фрелих была так насыщена порохом, что ожидание взрыва не могло не щекотать ей нервы.
– А какие вы тогда сочиняли чувствительные стихи, – сказала она. – Теперь уж вы, конечно, это оставили. Помните еще вашу песенку о луне, которую я тогда спела, а публика так по-идиотски ржала?
Она задумчиво оперлась о подлокотник кресла, приложила к груди правую руку и запела высоким, но тихим голосом:
Она пропела весь куплет, думая о том, что это единственная песня на свете, которую ей нельзя петь, и лицо Гнуса неотступно стояло перед ее глазами. Страшное лицо, да еще нелепо подрумяненное, а в руках Гнус все время держал коробочку «bellet» с зеркальцем.
Раздосадованный Ломан пытался ее остановить, но она сразу начала второй куплет:
В это мгновение дверь с грохотом распахнулась, и Гнус как тигр прыгнул в комнату. Артистка Фрелих взвизгнула и бросилась в угол, за стул Ломана. Гнус молчал и задыхался; он выглядел точно так, как она себе его представляла во время пения. И глаза у него были вчерашние, дикие… «Почему он отказался от ромашкового настоя?» – в тоске подумала она.
Гнус же думал: «Всему конец!» Напрасны его усилия, напрасен неимоверный труд карателя, если Ломан все-таки сидит у артистки Фрелих. Он, Гнус, противопоставил ее человечеству, он трудился в поте лица для того, чтобы отнятое у других досталось ей, а она сделала так, что самые мрачные его видения стали реальностью – Ломан, Ломан, в чертах которого воплотилось все наихудшее, все самое ненавистное, сидел у нее! Что ж теперь остается? С артисткой Фрелих кончено – значит, кончено и с Гнусом. Он должен приговорить к смерти ее, а следовательно, и самого себя.
Он не проронил ни слова и вдруг схватил ее за горло! При этом он хрипел так, словно это его душили. Чтобы перевести дыхание, он на секунду выпустил артистку Фрелих. Она воспользовалась этой секундой и крикнула:
– Ему противна чувственная любовь! Он сам сказал.
Гнус снова впился в нее. Но тут его схватили за плечи.
